Чтение онлайн

— А сейчас ты не как все? — съязвил Дуке, ловя его на слове, но Мишель в пылу самоотречения, помноженного на самоутверждение, не заметил этого: философы слушают себя и редко когда собеседников. Упоминание об отце вызвало у него, однако, горестные чувства: это был вечный его соперник.

— Снова без отца не обошлось! Господи, когда я от него избавлюсь?! — сказал он, когда Дуке вышел.

— От отца? — У Рене были другие родительские заботы: Робер снова исчез, месячная оплата из Даммари-ле-Лис запаздывала, и отчим сделал ей по этому поводу внушение.

— Не от него! — с досадой воскликнул Мишель. — А от его имени! Я хочу быть собой, а не его тенью — когда наконец вы все поймете это?!.

— Ты и правда поедешь с нами? — Рене вдруг в этом засомневалась. Он же взорвался:

— А как же?! Ты думаешь, я дурака валяю?! Театр разыгрываю?! Еду сейчас же! Надо машину до Клиши брать! Не знаю, хватит ли грошей… — и нащупал в кармане ассигнации: — На такси поеду!..

Это был первый случай в истории французского и, может быть, мирового рабочего движения, когда на революционное мероприятие ехали на этом виде транспорта…

Через час в кабинете Дуке собрался цвет французских коммунистов. Впрочем, сказать так было бы преувеличением: из видных лиц здесь были Дорио и Гюйо — остальные попроще, из второго эшелона и резерва партии. Первые десять минут были, как водится, отданы церемониям.

— Ты помнишь, как мы сидели в Санте? — говорил Гюйо, повернувшись к Дорио. Обращаясь к соратникам на людях, коммунистические деятели любили вспоминать дни, отсиженные ими в тюрьмах, словно это были лучшие дни их жизни: это было почти ритуалом. — Помнишь, как ложками по мискам били? Когда нам отказали в соусе? Нам этот соус и даром не нужен был, — объяснил он остальным. — Просто искали, к чему придраться. А что? Они могут, а мы нет? А как ты себе в камеру женщину требовал? А охранник говорил, что не положено? Мы со смеху укатывались. Ему эта женщина была так же нужна, как нам соус.

— Почему? — резонно возразил тот. — От женщины я бы и там не отказался.

— Правда? — удивился Гюйо и спросил невпопад, чтоб выйти из неловкого положения: — Ты долго просидел в тот раз? — По симпатии, сквозившей в его взгляде, можно было подумать, что они были лучшими друзьями, — на самом деле Гюйо был одним из тайных врагов Дорио в Политбюро, и это ни для кого не было секретом.

— Месяц, — сдержанно отвечал тот. — Потом в Мелен перевели.

— К смертникам, — пояснил Гюйо тем, кто не знал этого. — Это они не всех так чествуют. Только особо выдающихся… — И воздав должное хозяину, обратился к остальным: — А как у вас молодежь поживает? Я смотрю, народ все зрелый — где ж молодые?

— Рене у нас молодая, — сказал Дуке, представляя девушку, до этого прятавшуюся у него за спиною. — Новый секретарь у нас.

— Давно?

— Без году неделя. Это та, что плакаты дулями разрисовала.

— Правда? — Гюйо уважительно поглядел на новенькую. — Это я слышал. Где-то поблизости?

— В Париже на автобусной остановке.

— Подумай. А по ней не скажешь.

Дуке представил гостя:

— Это Гюйо, Рене. А то ты не знала, кто он и чем занимается. Теперь будешь лично знакома.

— Не знала, кто такой Гюйо? — удивился гость и поглядел на девушку с новым любопытством. — А других членов Политбюро ты знаешь?

— Почему я должна их знать? — Рене, защищаясь, перешла в атаку: — Важны не фамилии, а дела и идеи. Их я знаю, а с остальными познакомлюсь по ходу дела. Это ж не святцы — наизусть их учить.

Дорио и Фоше засмеялись.

— Видали? — Гюйо не стал обижаться на нее: он приехал не за этим. — Отбрила по первому разряду. Но кого-то ты все-таки знаешь? Хотя бы по фамилии.

— Кого-то знаю. — Рене образумилась и отступила.

— И кого же?

— Мориса Тореза и Жака Дюкло.

— А Кашена?

— И Кашена тоже.

— Наверно, и Дорио?

— С Дорио мы, считайте, приятели, — сдерзила Рене, вспомнив про раздоры, царящие в партии, и наживая себе врага в лице Гюйо, своего руководителя по комсомолу. Дорио и Фоше снова засмеялись, а Дуке покачал головой:

— Что ты со мной делаешь? Что обо мне люди подумают?

— Да ничего они не подумают! — вступился за Рене Дорио. — Испугался, что она партийных фамилий не выучила? Или что у меня в приятельницах? У нее память, может, такая — не на фамилии, а на лица. Кого видит, того и запоминает. Верно, Рене? И вообще — в ней порода чувствуется, я это с самого начала сказал. Тебе, Дуке, этого не понять: ты всю жизнь будешь за фамилиями следить, кто кого подсидел, а ей на это наплевать. Ей суть важна, а не частности. Ладно, давайте к делу перейдем. Нам сегодня, насколько я понимаю, всем достаться может. Но и не делать ничего тоже нельзя. До сих пор все им спускаем — на шею садятся. У нас в Сен-Дени недавно парижский кюре вылазку устроил — с демонстрацией прошел с правыми лозунгами: новая, видите ли, спортивная организация, под церковными хоругвями. Мы не сразу сообразили! Когда опомнились, они уже в грузовики садились, со своими транспарантами. Чтобы по Сен-Дени правая манифестация прошла? Да это год назад и в страшном сне не могло присниться!

— Революционная активность на спаде, — согласился с ним Гюйо. — Поэтому и созвали конгресс в Клиши. Сейчас, как никогда, важно единство.

— Золотые слова, — сказал Дорио с неопределенностью в голосе, а Фоше закончил за него:

— Только каждый понимает их по-своему.

— К этому мы еще вернемся, — обещал Гюйо. — Пока что надо заняться текущим моментом…

Текущий момент выглядел так. Мэр Клиши, одного из предместий красного пояса Парижа, человек, близкий к коммунистам, отдал свой Дом праздников под конгресс, посвященный подготовке к Дню первого августа. Префект дважды указывал ему на недопустимость подобного использования муниципальных помещений — мэр пропустил мимо ушей эти предупреждения. Теперь, за день до съезда делегатов пришло письмо, форменным образом запрещающее проведение его в названном здании. Стенка на стенку — партия решила не отступать; полиция приняла собственные меры; коммунисты Клиши известили товарищей об опасной концентрации сил порядка на ближних подступах к городу. Политбюро решило принять вызов. Гюйо хотя и остановился в нейтральном девятом районе, но на деле приехал за подмогой в Сен-Дени, куда немного не доехал: люди здесь были настроены решительно, и имелась мобильная группа боевого прикрытия, которую возглавлял тот самый Любэ, который собственноручно побил Фонтеня — бывшего социалиста, не захотевшего расстаться с прежними иллюзиями и привычками…

На следующий день Рене не пошла в лицей: было не до этого. В автомобиль, принадлежавший мэрии Сен-Дени, влезло семь человек: партийное руководство района и города и с ними Гюйо — сзади ехал грузовик с боевиками Любэ. Рене сильно сжали на заднем сиденье. В руках она держала сумку с бинтами: ее взяли с собой не только как вожака комсомола, но и как сестру милосердия.

— Может, на колени к кому-нибудь сядешь? — беззлобно пошутил Дорио.

— Обойдусь без этого, — запальчиво возразила она. — Я конечно отдаю себя партии, но кое-что и себе оставлю! — И все рассмеялись, будто она сказала что-то очень забавное — что именно она сама не знала, поскольку возразила, не подумав, по наитию.

— С тобой, Рене, ухо востро надо держать. Не знаешь, чего ждать от тебя.

— L'enfant terrible. — Гюйо точил на нее зуб за вчерашнее.

— Тогда уж лучше la fille terrible, — сказала она, входя в роль острослова, и они снова, привычно уже, засмеялись, но оставили ее затем в покое и перешли к тому, что интересовало их куда больше: как далеко пойти в предстоящей схватке с полицией, чтоб не залезть в нее с головою.

(Если перевести игру слов на язык родных осин, то Гюйо сказал ей, что она «ужасный ребенок», а она возразила, что хотела бы быть «страшной красавицей» — или что-то в таком же роде.) Площадь перед Домом праздников Клиши была запружена людьми и оцеплена полицией: чинами в мундирах и людьми в штатском, которых было не меньше, чем первых, и которые выдавали себя тем, что слишком безразлично и рассеянно оглядывались по сторонам или, напротив, чересчур сосредоточенно глядели перед собой, держа под непрерывным наблюдением то, что делалось у них сбоку. Наряд конных гвардейцев перекрывал доступ в Дом праздников: там стоял префект, прибывший из Парижа. Коммунисты толпились на противоположной стороне площади — между ними и полицией сновали наиболее непостоянные и подвижные, ртутные, элементы: любопытствующие и самые отчаянные. Среди последних Рене, стоявшая рядом с партийными деятелями, увидела Мишеля. Он тоже ее заметил, но не спешил подойти ближе: расхаживал по площади с торжественным и мрачным видом и вел себя так, будто один был на площади. Рене сама подошла к нему.

— Я здесь со вчерашнего вечера, — объявил он ей. — Площадь наизусть выучил. Истоптал вдоль и поперек. Это классовая борьба в действии.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она: он изъяснялся слишком коротко — как телеграф или как кондуктор, объявляющий остановки.

— Не видишь, сколько полицейских? Я их всех на версту чую. Они как я: с утра место заняли. Вместе торчим. Меня, наверно, за своего приняли: никто не спрашивает — будто так и надо. О если б они знали, как я их ненавижу!