Чтение онлайн

— Почему? — спросил Казимир.

— Потому что каждый волен жить как хочет, и склонять человека к тому, что он считает преступлением, само по себе незаконно.

— Рене! — вскричал Огюст. — С такими мыслями здесь делать нечего!

— Да погодите вы! — сказал польский еврей, от рождения привыкший к склокам и к сварам. — А с государством можно бороться?

— Можно и нужно, — отвечала та. — Государство само ведет себя преступно.

— Теперь, кажется, начинаю понимать, — сказал Казимир, не вполне потерянный для юриспруденции. — Интерес одного человека выше государственного?

— Вот именно, — сказала Рене. — Я лучше буду курьером — для тех, кто сам решил свою судьбу. А остальных оставлю в покое. Нельзя обманывать людей — это всегда выходит боком.

— Может быть, и так, — сказал Казимир: не то всерьез, не то в поисках примирения. — На последнем процессе самое большое впечатление произвели те, кого обманом вовлекли в сбор разведывательных данных. Народу это больше всего не понравилось. Не трогайте простых людей — так сказал мне один в зале.

— Именно вам? — удивилась Рене.

— Вообще сказал, никому в частности. Я с ним вместе возмущался… А может, и мне специально, — передумал он вдруг. — Сейчас, с твоей помощью, догадался: французы бывают проницательны… Ладно, Рене. В нашем деле нужны мыслящие самостоятельные люди, имеющие свои принципы и поступающие в соответствии с тем, что считают нужным… — И прибавил с грустным польским местечковым юмором: — В России бы твоя философия не подошла: там естественное право не в почете, а здесь — давай, действуй!.. — И те двое, Филип и Шая, одобрительно переглянулись. — Курьером так курьером. Вербовщиком тебе действительно быть не надо. Для этого есть другие … Будешь деньги получать, — прибавил он тоном посуше. — Пятьсот франков — немного, конечно, но столько получает рядовой Красной Армии: во всяком случае, на французской территории. А командировочные, дополнительные расходы они будут оплачивать, — и указал на Шаю и Филипа. — Связь пока через Огюста, он при необходимости свяжет с Шаей и обратно. Что, отпустим их?

— Вроде так, — сказал Филип и задвигался на своем стуле: был доволен исходом дела. — Нам тут еще кое с чем разобраться надо…

Огюст понял, что от него с Рене хотят отделаться. Это не входило в его планы.

— Казимир, а как быть с выгнанными моряками? Мы это дело провернуть хотим.

Казимир посуровел.

— Так где ж оно? Я давно о нем слышу — и никакого движения… Вы сказали о нем Барбе, тот был в Москве и о нем даже не заикнулся … — Он смотрел жестко и выразительно. — Где они, эти списки? Кому вообще эта мысль в голову пришла? Я прежде всего этого не понял. Вам?

— Ей, — вынужден был сказать Огюст: ему не хотелось врать при девушке.

— Ей?! — поразился Казимир. — А с каких это пор она посвящена в такие дела?

— Дела еще не было. Она в разговоре придумала.

— С ее отношением к естественному праву? — и Казимир перевел взгляд на Рене, пытливый и недоумевающий.

— Сама потом пожалела, — призналась та. — Меня спросили, как лучше сделать, я и сказала. Не подумавши.

— Не подумавши, — проворчал Казимир. — Вы интригуете, — сказал он Огюсту. — Да еще Рене впутываете… А нам дело нужно, а не интриги. — И Огюст помрачнел и не нашелся с ответом.

Шая сменил тему разговора: он не любил безвыходных положений — поэтому его и не могла поймать полиция.

— Я тебе адрес дам для начала, — пообещал он Рене: будто сулил ей золотые горы. — Связь одну обеспечь. У парня ценные документы на руках, горит желанием передать их, а мои растяпы не могут до него добраться. Один сунулся — прямо в ворота базы, где он служит, — так его чуть не взяли. Сказал, что заблудился.

— И отпустили? — не поверил Казимир.

— «Отпустили!» Сотню франков сунул — только после этого. Пришлось изымать из непредвиденных расходов. Это в Алжире, Рене. Поедешь? Наш департамент, французский. — Последнее слово он произнес с легкой иронией инородца.

— Поеду, конечно.

— И бумаги привезешь?

— Привезу.

— Может, скажешь как?

— Зачем раньше времени? Может, все будет иначе. Не так, как я думаю.

— Может, все будет иначе, — повторил Шая, запоминая. — Золотые слова. Их бы где-нибудь на видном месте вывесить… Не попадайся только с этими бумагами. И не смотри, что в них. В нашем деле, чем меньше знаешь, тем лучше. Приходи завтра к отцу — я дам все, что нужно.

— А здесь нельзя? — спросил Казимир.

— Здесь народу слишком много, — сказал Шая. — Вы, шеф, начинаете забывать азы конспирации.

— А у него надежно?

— Для нее безусловно. Она ж у себя дома будет. А я как-нибудь пристроюсь. У него там роскошный черный ход с видом на помойку…

Они вышли с Огюстом на улицу.

— Договорились? — спросила их консьержка.

— О чем? — спросил Огюст, а Рене дернула его за рукав и сказала:

— Договорились.

— Но это далеко же очень? — Консьержке, умасленной квартиросъемщиком, хотелось услужить его гостям.

— Далеко, конечно, но условия приличные.

— Это главное, — согласилась та. — Сейчас такая жизнь, что на край света поедешь, чтоб заработать. Но говорят, это трудная работа — сбор каучука.

— Мы не сами собирать будем. Едем клерками и администраторами.

— Администраторами легче, — признала она и отпустила их со спокойной совестью: удовлетворила потребность в общении, которого, как ни странно, на этом бойком месте ей было недостаточно…

— Ты прирожденная разведчица, — сказал Огюст.

— А ты кто? — Она была недовольна его похвалою.

— А я так, любитель. Везде и во всем. Может, зайдем в кафе, обмоем это дело?

— Да нет уж. Мне в бюро нужно… Какими глазами я на своих товарищей смотреть буду, не знаешь?

— Это важно? — спросил он.

— Для меня очень, — сказала она. — И вообще — во всем нужно разобраться — прежде чем обмывать. На это всей жизни, кажется, не хватит… — предрекла она, и они расстались…

Шая встретил ее у отца, рассказал, как и куда ехать, назначил срок поездки.

— Связь мы с тобой иначе будем осуществлять. Не через Огюста. Он слишком болтает… Удивляюсь, как он вообще на тебя вышел. Обычно мы его ни во что не посвящаем. Не знаешь?.. — Рене знала, но промолчала. — Не хочешь говорить? Это не положено… Но на первый раз прощается. Тем более что ситуация деликатная: он, как-никак, отвечает за нас в руководстве… — Это он произнес со свойственной ему насмешливостью и дал затем телефоны для связи. — Прочти и верни — я сожгу: чтоб глаза не мозолили… Запомнишь? — с сомнением спросил он.

— После римского права? — и процитировала ему на латыни законы из Двенадцати таблиц — к сожалению, не успела пойти дальше. Но Шае и этого было достаточно.

— О господи! Говорил мне отец: «Учи науку, по наследству ее не получишь». Он у меня был, считай, неграмотный. Год в хедере учился. Когда ж ты все это выучила?.. — и поглядел на нее с одному ему понятным сожалением…

В прихожей дожидался Робер: знал, что ему не следует присутствовать при их разговоре. Рене вдруг поглядела на него с болью и сочувствием. Отец за последнее время стал каким-то безвольным и безразличным, взгляд его потускнел, лицо поблекло, сам он пообносился, брюки были с бахромою. Шая тоже учуял неладное: