Чтение онлайн

— Ну и ну! На что только любовь не идет? У тебя наша кровь — южная. Ладно. Пока что я тебя хоть не с ними, не в хлеву этом, поселю, а на этаже, где у меня приличная публика ночует. Только ты уж извини, утром я тебя с ними выпровожу. Потому как в самом деле нельзя. У меня здесь не полиция даже, а военная администрация. С теми все ясно: деньги берут, а эти — как найдет на них, упрутся иной раз, как ослы. Уже и деньги не нужны, до того заупрямятся. Сколько ни имею дела с военными — что им надо, понять не могу.

— Проституток пускают, а невест нет, — в тон ему пожаловалась она.

— Это-то как раз понятно! — возразил он. — От невест они тосковать начинают, в петлю лезут, а от девок им только веселей служится.

Ее покоробила эта мужская логика, но она не подала виду.

— Сколько я вам должна? За номер.

— Да ничего ты не должна. Буду я с любовников деньги брать? Жене бы тебя показать, да, видно, в другой раз. Когда снова приедешь. Я тебя тогда у себя в Алжире поселю. У меня там квартира, а не как здесь — бордель армейский…

Гостиница, как все типичные арабские дома, состояла из двора, окруженного со всех сторон двухэтажным, квадратным в плане строением. На первом этаже («ре д'шоссе» по-французски) были вспомогательные помещения и удобства — туда и попали наши веселые девушки; на втором — галерея из более приличных комнат, соединенных между собой коридором, обнесенным деревянною решеткой. Хозяин дал ей чистую ухоженную комнатку в конце коридора (чтоб не маячила у всех на виду) с видом на три серебристых оливковых дерева под окнами: других деревьев здесь не сажали. Она села и стала смотреть в окно. Одна из девушек с первого этажа вошла к ней, забралась без стеснения с ногами в плетеное кресло, и Рене, по-крестьянски чопорная, отметила это про себя с неодобрением. Алжирка хорошо говорила по-французски: поэтому ее к ней и прислали.

— Хорошо у тебя как. Будто ждешь полковника.

— Я жениха жду, — сказала Рене ей в отместку.

— Да я знаю. Поэтому и пришла. Тебе придется дать. Там три франка на выходе платят и пять франков сержанту. Он столько же, сколько я, получает. — Рене, не говоря ни слова, полезла в туфлю, в которой держала сбережения. — В туфле держишь? Это правильно: мы тоже так. Только туфли другие надо — чтоб не соскакивали, — и оглядела Рене с головы до ног. — Это ты в таком виде приехала? И на пароходе так ночевала? — На Рене была белая, сильно помятая блузка и длинная черная юбка. — Кто тебя провожал сюда вообще?

— Никто. Сама. — Тут Рене сказала правду: Шая до таких мелочей не опускался. Она подала требуемые деньги. Девушка спрятала их во внутреннем кармане шаровар.

— Завтра на рынок пойдешь и такие же, как у меня, шальвары купишь. И красную кофточку: чтоб не пачкалась.

— Да я вообще, боюсь, отсюда не уеду. — Рене решила, что одно дело сделано, — надо думать о следующем.

— Это почему?

— Я несовершеннолетняя, мне в Марселе билет дали только до Тулона. А дальше зайцем ехала.

— Дадут! — уверенно пообещала та. — Нам это тоже говорят, а мы им: кому там нужны совершеннолетние? Деньги надо сунуть, короче говоря.

— Сколько?

— Десятки хватит. Надо только тебя подкрасить будет. А то ты на какую-то институтку похожа. Хочешь, сейчас размалюю? Хотя у тебя жених: еще выгонит. Как его найти, кстати говоря? Я первого ж пошлю, кто с меня слезет.

— Бернар Бегу.

— Как он выглядит хоть? Этот Бернар Бегу твой!

Рене замешкалась: ей забыли сказать, как выглядит жених.

— В первом батальоне. Высокий.

— Ну а еще что? Кроме того, что высокий.

— Красивый. Что я тебе еще могу сказать. Курчавый.

— Курчавым он дома был — здесь обрили. Ладно. По фамилии найдем. Когда мазаться будем? Сразу, как уйдет?

— Завтра. Надо еще с хозяином распрощаться. Он обещал в следующий раз к себе взять.

— Да уж: если покрашу, не захочет.

— В машине, — решила Рене. — Я с вами отсюда поеду. Рано утром.

— В машине трясти будет, не знаю, что получится. Как хоть звать тебя?

— Марией.

— Магдалиной? Ладно. Занятно с тобой. Какая-то ты необычная, — и, сделав это проницательное заключение, девушка легко соскочила с кресла и сбежала вниз, где ждали вечерних посетителей…

Бернар Бегу оказался невысоким — ниже не бывает, — наголо обритым парнем, с вытаращенными глазами и с обиженной физиономией. Он кипел от злости на начальство, на судьбу, отправившую его в это пекло, и на сержанта, который взял с него пять франков за свидание с невестой.

— Он же не знал, что я невеста? — вступилась за сержанта Рене: она и здесь стояла за справедливость.

— Ну да не знал! Весь полк в курсе! Невеста под видом шлюхи приехала! Засмеют теперь. Я ему говорю: какие ж деньги, когда своя приехала, — а он мне: а мне какое дело? Я, говорит, твою кралю в окошке видел! Вот гад! На — тут чертежи, ценные очень. Мы танк ремонтировали: меня в ремонтные мастерские сунули, потому что я, видишь ли, им строй порчу. Не той ногой хожу, и глаза из шеренги вываливаются. Вот я им и покажу, как у меня глаза вываливаются! Новые чертежи охраняют, как сокровище какое, а что в ремонт идет, им уже и не нужно. Идиоты!

Рене испугалась чрезмерного шума: он был слишком громогласен.

— Говори шепотом… Если проверять будут, меня Марией звать. Родом из Тарба. Ты, кстати, откуда?

— Из Лиона. Кто тебя проверять здесь будет?.. И как это я с тобой познакомиться мог, в Тарбе этом?

— Так уж вышло.

— Никто в наших местах на стороне не женится.

— Ну сделай для меня исключение, — пошутила она, а он понял ее превратно, по-своему, и недоверчиво на нее уставился:

— Прямо здесь?

Она опешила от такой дерзости.

— Нет, потом когда-нибудь. Когда из армии вернешься… Сейчас я думать буду, куда твои чертежи деть. В чем ты их принес?

— В рукав засунул.

— И я тоже так сделаю, — и заложила чертежи в рукава кофты.

Он все медлил и мешкал.

— Слушай, но как же так? Я пять франков заплатил, у меня все кипит внутри… Дай хоть денег, я к этим пойду.

— Прямо от меня?

— А что? Наши так делают. Не хотят своих девок портить. Дашь?

— Дам. Сколько?

— Десять, наверно.