Чтение онлайн

Я поискал и нашел свою собственную книгу «На четверке лошадей по Британии». В ту же минуту звучный голос продекламировал с верха лестницы: «Что Мекка для мусульманина, Бенарес для индуса, Иерусалим для христианина, то для меня Данфермлин». Это были мои слова, в которых отразились впечатления, испытанные мною, когда я снова увидел свою старую родину.

Э. Карнеги в своем кабинете. Фотография принадлежит Библиотеке Конгресса США

— Скажите на милость, какими судьбами эта книга очутилась у вас? Ведь я тогда еще не имел чести быть знакомым с вами и, следовательно, не мог послать вам экземпляр с авторским посвящением.

— Нет, — сказал Гладстон, — мы тогда еще не были знакомы, но кто-то — если не ошибаюсь, Розбери — рассказал мне об этой книге, я выписал ее и прочел с живейшим интересом. Ваши слова о Данфермлине мне так понравились, что я их запомнил.

Это может служить доказательством удивительной памяти Гладстона. У этого человека были такие разносторонние интересы, как, может быть, ни у кого в Англии. Я никогда не забуду, с каким напряженным вниманием он слушал меня во время нашей первой встречи, когда я излагал свою точку зрения на экономическое развитие Америки: «Но почему же ни один писатель не возьмется за эту тему и не представит миру ясно и точно все эти факты?» — сказал Гладстон. В ответ я сообщил ему, что сам уже приступил к осуществлению этой задачи именно потому, что даже самые образованные иностранцы либо ничего не знают об Америке, либо имеют о ней искаженное представление. Действительно, еще начиная с 1882 года я стал готовить материалы для книги «Победоносная демократия»71.

Когда в Англии на повестку дня встал жгучий вопрос о гомруле, там начали чрезвычайно интересоваться нашей американской федеральной системой; и я выступал во многих городах с публичными лекциями о нашем союзе, предоставляющем отдельным штатам полное самоуправление и вместе с тем функционирующем как единое целое с сильным центральным управлением. Я написал Морли, что первый проект гомруля мне совершенно не нравится. Узнав об этом, Гладстон вступил со мной в подробное обсуждение этого вопроса. Я высказал ему свое отрицательное отношение к тому, что ирландских депутатов хотят исключить из парламента, и заметил, что мы в Америке никогда бы не допустили, чтобы южные штаты были лишены права посылать своих представителей в парламент.

На его вопрос, как же, по-моему, следует поступить, я предложил, чтобы Англия последовала примеру Америки, имеющей много законодательных органов и только один Конгресс. Можно было бы превратить Ирландию, Шотландию и Уэльс в отдельные штаты с собственными законодательствами, подобно нашим Нью-Йорку и Вирджинии, и сохранить объединяющий их парламент. Так как в Англии нет нашего Верховного суда, парламент мог бы взять на себя функции высшей инстанции по ирландским делам. Это осуществлялось бы таким образом, что все акты ирландского законодательства должны были бы поступать в нижнюю палату и получать силу закона только по истечении трех месяцев, если до того времени на них не будет наложено вето. Это явилось бы гарантией в том случае, если данный законодательный акт встретит возражения, и превратилось бы в простую формальность, если возражений не будет. Впоследствии Морли рассказывал мне, что он сделал такое предложение Парнеллу, но тот отклонил его.

Наши дебаты с Гладстоном всегда доставляли мне большое удовольствие. Однажды миссис Гладстон сказала мне: «Уильям говорит, что у вас всегда ведутся очень интересные разговоры». Это в действительности так и было. Гладстон едва ли имел до тех пор случай выслушать откровенное суждение настоящего республиканца — например, узнать, что существуют люди, восстающие против передаваемых по наследству титулов. Мне казалось странным, что люди добровольно отказываются от отцовского имени и, получая высший титул, принимают другое имя. Особенно забавляли меня новоиспеченные лорды, которые покупали свой титул за какие-нибудь десять тысяч фунтов стерлингов.

Однажды я упомянул в разговоре о снижении роста населения в Англии в сравнении с некоторыми другими странами.

— Какую судьбу вы предсказываете Англии? — спросил меня Гладстон.

В ответ я указал на положение Греции в Древнем мире и прибавил:

— Не случайно Шекспир, Мильтон, Бёрнс, Вальтер Скотт, Стивенсон 72, Бэкон 73, Кромвель, Брюс, Юм, Уатт 74, Спенсер, Дарвин и многие другие великие люди родились в Англии; гений независим от внешних условий. Еще долго после того, как Англия утратит свое первенствующее значение промышленного государства — не по своей вине, а потому, что ее опередят другие страны, — еще долго после этого она будет играть роль современной Греции среди других народов и содействовать их духовному подъему.

Гладстон подхватил последние слова и повторил: «Духовный подъем, духовный подъем — это мне нравится».

Последний раз я видел Гладстона у лорда Рэндалла в Каннах. Он был в то время уже очень болен, но сохранил прежнее обаяние. Когда мы с ним простились, моя невестка, бывшая рядом, сказала мне тихо: «Больной орел!». Никакими словам нельзя было лучше выразить впечатление, которое производил этот усталый вождь человечества. Это был не только великий, но истинно прекрасный человек. Он заслужил данное ему имя: «первый и лучший гражданин мира».

Лорд Розбери — прекрасный человек, которому мешает только то обстоятельство, что он родился лордом. Если бы вместо того чтобы без малейшего труда войти в Палату лордов, он по условиям своего рождения был принужден работать и попал бы в нижнюю палату в молодые годы, то суровая борьба за существование закалила бы его мягкую натуру. Человек огромных дарований, он все же лишен твердости и настойчивости, необходимых для того, чтобы проводить в жизнь свои решения. Он обаятельнейшая личность и увлекательный оратор. Но он отличается чрезмерной раздражительностью и капризным настроением.

Однажды утром я по его приглашению пришел к нему и, войдя в комнату, увидел на письменном столе конверт. Лорд Розбери передал мне его со словами:

— Я желал бы, чтобы вы уволили своего секретаря.

— Это приказание, исполнить которое представляется мне очень затруднительным, — возразил я, — я не могу обойтись без него, да вдобавок он еще и шотландец. Но какое, собственно, преступление он совершил?

— Взгляните на конверт. Это его почерк? Каково ваше мнение о человеке, который пишет «Розбери» через два «р»?

В ответ на это я сказал ему, что если бы вздумал сердиться за подобные вещи, то жизнь моя стала бы невыносимой. Я получаю каждый день множество писем и совершенно уверен, что в двадцати или тридцати из ста писем мое имя написано во всевозможных вариантах. А лорд Розбери в состоянии не на шутку прийти в негодование от подобных мелочей.

После одного из смелых выступлений лорда Розбери, не только изумившего, но и взволновавшего Палату лордов, я осмелился откровенно высказать ему свою демократическую точку зрения.

— Заступитесь смело за парламент, — сказал я ему. — Отбросьте ваш наследственный титул и заявите, что отвергаете прерогативы, на которые не имеют права все остальные граждане. Станьте истинным вождем народа! Вы молоды, умны, обаятельны и обладаете блестящим даром слова. Решитесь на этот эксперимент, и вы, без сомнения, будете премьер-министром.

Он слушал меня с интересом, но, к моему изумлению, спокойно ответил:

— Но ведь нижняя плата может и не принять меня как пэра.

— Да ведь именно на это я и рассчитываю. На вашем месте я бы этого добился. Настаивайте на том, что человек, добровольно отказывающийся от своих наследственных прерогатив, тем самым становится гражданином, пользующимся правом быть избранным в Палату общин. Победа вам заранее обеспечена. Вы должны сыграть роль Кромвеля. Демократия чтит тех, кто нарушает прецеденты или создает новые.