Чтение онлайн

— Эль-Газиль!.. О, нет, это невозможно!

— Слушай… шум усиливается и приближается…

Дверь спальни уступает напору и с треском отворяется. Эль-Газиль с лицом, искаженным дикой радостью, приближается с палачами. Донья Кармен бросается вперед, чтобы защитить эмира, но Эль-Газиль грубо отталкивает ее и, сделав шаг вперед, говорит: «Бен-Гумейа, благородный родственник мой, час моей мести пробил. Ты похитил у меня эту женщину, я, в свою очередь, пришел отнять у тебя скипетр и жизнь».

— Аллах велик! Неужели Эль-Газиль говорит мне такие слова?

— Если ты не узнаешь ни лица моего, ни голоса, то узнаешь острие моего меча…

— Изменник!

— Сохрани это название для себя. Надо было наказать ренегата, который хочет продать испанцам последних сынов Гранады, никто не осмеливался исполнить эту обязанность, я принял ее на себя, чтобы одним ударом отомстить за отечество и насытить свою ненависть!

Тогда турки, по знаку Эль-Газиля, бросились на эмира. Напрасно мужественная испанка заслоняла его собой, преданность ее мешала только Бен-Гумейе защищаться. Обоих заключили в оковы. Эль-Газиль увлек молодую женщину в свой дом, чтобы насытить над ней и страсти свои и мщение.

Когда этот исступленный мавр насытил над пленницей месть свою, тогда донья Кармен перешла в руки невольников и была засечена розгами. Бен-Гумейа, запертый в сило (конические колодцы с каменными стенами, в которых арабы сберегают хлеб), вышел из него через три дня, чтобы быть приговоренным горскими предводителями, по наущению Эль-Газиля, к смерти за измену отечеству.

На следующий день несчастный эмир был выведен на площадь Андаракса при проклятии народа. Горесть его достигли высшей степени, когда он увидел перед собой Эль-Газиля, облеченного знаками власти. Прежде чем склонить голову на плаху, ренегат громогласно

раскаялся в святотатстве, им совершенном, и объявил, что смерть его заслуженное наказание за низкую измену вере. «Что же касается до тебя, Эль-Газиль, — воскликнул он, — не гордись слишком пустыми почестями, которые ты приобрел своей изменой, мщение и честолюбие твое привели меня сюда, но измена не принесет тебе счастья. Запомни последние слова человека умирающего: на небесах есть Бог, который рано или поздно накажет тебя!..»

Таковы были слова Бен-Гумейа, но враг его не дал ему времени договорить, дрожь пробежала по рядам зрителей. По знаку Эль-Газиля, палачи потянули в противоположные стороны веревку, навернутую на шею эмира, который не имел даже утешения умереть от меча, как люди благородные.

Это происшествие было как бы предзнаменованием последних ударов, долженствовавших пресечь предсмертные судороги побежденного народа. Эль-Газиль не долго наслаждался плодами своей измены: принужденный доказать блистательным подвигом свои права на верховную власть, он погиб с отборным отрядом горцев в смелой экспедиции. После смерти его инсургенты, не находя более начальников, способных соединить их под одним знаменем, слабо и без связи сопротивлялись натискам испанских войск. Партизанская война, ими начатая, прекратилась от недостатка в сосредоточенности направления. Преследуемые, травимые подобно диким зверям, они были наконец принуждены отказаться от земли, которую считали своей, и отправились в Африку просить убежища и защиты от жадности и нетерпимости того самого народа, который прежде обходился с ними гораздо великодушнее.

От изгнания мавров возникло бедствие непредвиденное, следствия которого сделались вскоре гибельными — морские разбои. Можно было бы сказать, что испанские мавры хотят возвратить себе по клочкам государство, которого не сумели отстоять, находясь в нем. Забыв в один день негу долговременного благоденствия и сделавшись, подобно предкам своим, железными воинами, они явились вдруг на утлых судах у берегов Андалусии, которые ограбили, потом, обогатившись победой, стали принимать в свое общество ренегатов всех стран, соорудили те плавучие республики, которые выгодно боролись в продолжение трех столетий с христианским флагом, и, господствуя на морях, продавали всем государствам поочередно мир, который нарушали тотчас же по заключении его. Память о преследованиях, которым подвергались мавры, до сих пор жива у народов северной Африки и больше всех бедствий войны привила могребинским аравитянам ненависть ко всем христианским народам. Следствием этого было то, что бесчеловечия новых морских разбойников ни в чем не уступали жестокостям испанцев: бесчисленные нападения опустошали прекрасные прибрежья Андалусии, и всякий раз нападающие, нагруженные добычей, возвращались на корабли свои с толпами несчастных, осужденных испытать все бедствия рабства. Напрасно испанские войска старались подавать помощь несчастным: они никогда не поспевали вовремя. Враги пролетали подобно буре, разили как гром и скрывались неизвестными путями, и когда кастильские всадники появлялись на месте набега, то находили только дымящиеся развалины, пустыню, усеянную трупами, и плачь нескольких старух, которых пираты не почли достойными увоза в неволю.

Ужас, наведенный этими хищничествами и убийствами, которым, по тонко рассчитанной мести мавров, подвергались дворяне и монахи более, чем простой народ, дошел до того, что Фердинанд Католик, наскучив беспрерывными жалобами, был в 1504 году принужден повелеть, чтобы приступили к приготовлениям для крестового похода в Африку.

Фанатизм духовенства, обладавшего государем благочестивым, навлек на Испанию великие бедствия. Аравийские племена, восставшие на всем берегу Могреба (так мы будем называть всю северную часть Африки, завоеванную арабами в седьмом веке), при вести о страшных пытках и мучениях, которым подвергаются их единоверцы, грозили победителям новым завоеванием, которое на этот раз основало бы свою будущность на истреблении. Сокровищница Кастилии, истощенная долговременной войной, не имела средств для поддержания отдаленной экспедиции. Народ, стонавший под налогами, огромность которых все еще не удовлетворяла потребностям, роптал всюду, и дух возмущения, возбуждаемый бедствиями народа, готов был прибавить новую опасность к тем, которые уже угрожали престолу Фердинанда Католика. Крик всеобщего отчаяния встретил призыв к крестовому походу. Испания, втайне проклиная людей, к ногам которых сносила свое золото и перед которыми преклоняла колени, двигалась как на вулкане. Но посреди этого кризиса появился человек великий, помощью гения своего достигший высших почестей. Он вдруг восстал для спасения государства.

Францисканец фрай Франческо Хименес-де-Циснерос, архиепископ толедский и примас испанский, сделался первым министром Фердинанда II. Пылкий и честолюбивый, Хименес мечтал о завоевании Палестины в пользу своего отечества. Помощью высокого своего положения, ему удалось уже завлечь в союз (настоящая цель которого хранилась в тайне) королей португальского и английского, когда события африканские дали его намерениям другое направление.

В то время находился в Испании богатый венецианский купец Джеронимо Вианелли, которому торговые сношения доставили случай подробно узнать берега и главные города африканского прибрежья. Его позвали к первому министру, который легко уговорил его за значительную награду доставить ему все сведения, какие он имел об этих неизвестных странах. Вианелли начертил на восковых досках подробный план Орана и Мерс-эль-Кебира, главного притона пиратов, ежедневно выходивших на берега Андалусии. Хименес понял важность обладания этими пунктами для важнейших планов своих. За фортом, защищавшим гавань, говорит один современный историк, почва поднимается и образует ряд возвышенностей, через которые пролегает дорога в Оран. Место это имеет трудный доступ по причине пересекающих дорогу ручьеЕ и дефилей. Форт находится между городом и Мерс-эль-Кебиром. Ночью горит в нем огонь, напоминающий греческие маяки. Самый город Оран находится на гористой возвышенности и столько же защищен своим положением, сколько многочисленными башнями. С одной стороны омывает его море, с другой он окружен садами с фонтанами. Город этот, в котором считалось более 6000 домов, имел род республиканского правления, но платил значительную дань султану Тлемсена.

Хименес не колебался переменить войну оборонительную на наступательную, и немедленно составил план экспедиции, назначенной для нанесения морскому разбою решительного удара. При жалобе короля на безденежье, он предложил взаймы из собственных сокровищ и огромных доходов толедского архиепископства сумму, необходимую на содержание 10'000 человек войска в продолжение двух месяцев. Эскадра была сооружена с неимоверной быстротой, и благороднейшее юношество Кастилии добивалось чести участвовать в экспедиции. Команда над десантными войсками была поручена Диего Фернандесу де-Кордова, старому воину с блистательной славой, начальство над кораблями получил Реймонд Кордовский; артиллерией командовал Диего де-Вера, а Джеронимо Вианелли был причислен к штабу в качестве проводника.

3 сентября 1505 года флот выступил из малагской гавани, но по причине противного ветра должен был лавировать вдоль берегов, и только 9 числа явился перед Мерс-эль-Кебиром. Мавры были настороже. При виде испанского флага, обитатели равнин бросились в укрепленные места; горцы развели огни на всех высотах, чтобы уведомить своих о присутствии неприятеля и заставить вооружиться всех окрестных жителей. Действительно, скоро берег покрылся воинами пешими и конными, и цитадель Мерс-эль-Кебир открыла сильный огонь против лодок, перевозивших на берег войска, но неопытность ли мавританских артиллеристов, или уловка испанцев, только последние достигли берега без значительного урона. Следующий день был употреблен на устройство укрепленного лагеря и на отражение нападений, между тем, как отборный отряд обозревал укрепления города.

Скала, с трех сторон окруженная водой, на которой стоит крепость Мерс-эль-Кебир, к югу граничит с горой, господствующей над крепостью и скалой, следовательно, было необходимо овладеть ею. Испанцы должны были бороться с сильным сопротивлением, которое стоило много крови и той и другой стороне. Победа осталась за испанцами и едва аравитяне были прогнаны, как артиллерия Диего-де-Веры заняла гору, чтобы поставить крепость между огнем с земли и с эскадры. Осада продолжалась несколько дней, в продолжение которых происходили отчаянные битвы с многочисленным и отважным отрядом, присланным тлемсенским султаном на помощь осажденным. Неожиданное событие ускорило развязку: губернатор Мерс-эль-Кебира был убит ядром и смерть его смутила гарнизон, который, видя себя окруженным со всех сторон и без надежды на выручку, предложил капитуляцию. Фернандес де-Кордова, боясь подвергнуть свою незначительную армию опасности продолжительной блокады, в продолжение которой противники на равнине могли усиливаться с каждым днем, согласился на требуемые условия. Маврам дано три дня на приготовления к оставлению крепости и свободный вывоз своих семейств и имущества. Вследствие этих обещаний, арабы отперли ворота христианскому войску, строгий начальник которого сам наблюдал за точным исполнением условий: только один солдат дерзнул оскорбить мавританскую женщину и был за это немедленно приговорен к смерти и расстрелян на виду обоих отрядов.