Чтение онлайн

Лагерная эсэсовская администрация, как правило, пренебрегала таким показателем, как здоровье заключенных, основной упор делая на охране, системе наказаний и работе. В отсутствие внятных директив сверху медицинская инфраструктура выглядела в разных лагерях по-разному. И хотя число лазаретов в конце 1930-х годов возросло, а их техническая оснащенность улучшилась наряду с увеличением числа койко-мест (Заксенхаузен даже обзавелся операционной и рентгенкабинетом), качество медицинского обслуживания все еще оставалось на крайне низком уровне [988] .

Самую большую угрозу представляли лагерные охранники. Основной принцип СС состоял в том, что больные узники считались еще более опасными врагами. Охранники изначально недоверчиво относились к таким заключенным, подозревая их в симуляции болезней и стремлении любой ценой увильнуть от работы для получения профилактической медицинской помощи. Когда кто-то из заключенных Дахау обратился однажды к лагерфюреру Герману Барановски за разрешением пойти к врачу, это было в 1937 году, он разразился возмущенной тирадой: «Ну-ну! В войну [в Первую мировую войну] люди топали несколько часов, держа свои кишки в руках! Вы должны приучить себя преодолевать боль! И я за этим прослежу! Отказ!» [989] А эсэсовские врачи, в свою очередь, активно искали якобы симулянтов, следуя указаниям Теодора Эйке. «Заключенные, пытающиеся избежать работы, склонны прикидываться больными, – не уставал повторять Эйке, – и таких назначать в команду штрафников» [990] . И врачи исправно объявляли заключенных «трудоспособными», и теперь их можно было и дальше избивать, невзирая на травмы и раны, покрывать их убийства, подделывая заключения патологоанатомов и свидетельства о смерти [991] .

Врачей в СС не хватало, и, хотя трудно сделать обобщающие выводы, похоже, те, кто попадал на должность врачей в концентрационные лагеря, нередко были либо неопытными, либо некомпетентными специалистами, либо и то и другое вместе. Университетского образования у них, как правило, не было, да и само понятие «университет» ассоциировалось у них скорее с расправами над несогласными левыми студентами в период Веймарской республики. Многие лагерные врачи были в своем деле новичками, лишь недавно закончившими курс обучения, и расценивали концлагеря и жестокое обращение с заключенными как своего рода трамплин для дальнейшей медицинской карьеры. Одним из таких молодых эсэсовских врачей был доктор Людвиг Эрзам, главный врач лазарета в Заксенхаузене. 30-летний доктор Эрзам редко обследовал пациентов. Вместо этого он заставлял их выполнять физические упражнения, видимо таким способом определяя их работоспособность. Его равнодушие к больным стоило жизни многим заключенным, отсюда и его прозвище среди заключенных Заксенхаузена: «доктор Граузам» (нем. grausam – «жестокий, бесчеловечный». – Пер.) [992] .

Конечно, были и исключения. Некоторые врачи СС пытались улучшить лечение в концентрационных лагерях и иногда даже направляли больных заключенных для освидетельствования специалистами в соответствующие лечебные учреждения [993] . Но в подавляющем большинстве случаев больным заключенным на подобные проявления гуманности рассчитывать не приходилось, но, напротив, их ждали пренебрежение и злоупотребления. Хотя для улучшения медицинского обслуживания в лагерях эсэсовцам не пришлось бы прилагать особых усилий, если бы подобное входило в их планы. В конце концов, достаточно опытных врачей хватало и среди заключенных, которые, как это было заведено в первых лагерях, исполняли обязанности санитаров в лагерных лазаретах [994] . Эсэсовцы были прекрасно осведомлены о том, что узники-врачи в большинстве случаев были куда более опытными специалистами, чем их коллеги из СС [995] . Однако к концу 1930-х годов эсэсовцы часто отказывались привлекать врачей из числа заключенных, часть которых тайно помогали своим товарищам по несчастью [996] . В результате в большинстве своем в лазаретах дежурили заключенные с минимальными познаниями в медицине. Они выступали в роли роль капо при эсэсовских санитарах, нередко еще меньше понимавших в медицине, а также при эсэсовских врачах, нечасто снисходивших до избавления заключенных от недугов, да и вообще до решения самых рутинных вопросов [997] .

Безразличие врачей СС представляло угрозу для всех заключенных. Пренебрежение элементарной гигиеной создавало очаги инфекционных заболеваний, и в конце 1930-х годов по концлагерям несколько раз прокатывались волны эпидемий. Самая серьезная эпидемия случилась в Бухенвальде, речь идет о вспышке брюшного тифа в переполненном лагере в конце 1938 года. Эпидемия вскоре перекинулась за пределы лагерной зоны – канализационные стоки лагеря попали в близлежащую речку. Встревоженные муниципальные чиновники объявили в нескольких деревнях карантин и обвинили администрацию лагеря Бухенвальд в халатности. Когда медицинский штат лагеря наконец зашевелился, приняв меры по изоляции заболевших тифом заключенных в особом бараке и запретив пользование открытыми уборными, было уже слишком поздно. Эпидемия в лагере бушевала в течение нескольких недель, унося жизнь многих заключенных [998] .

Одной из последних жертв стал Юра Зойфер, молодой поэт и писатель, арестованный в Австрии вскоре после аншлюса весной 1938 года как левый противник нацизма. В Бухенвальде Зойфер был занят на транспортировке покойников, и именно так он и подхватил брюшной тиф. Юра Зойфер умер 16 февраля 1939 года, лишь несколько дней спустя после того, как узнал о решении эсэсовцев выпустить его из лагеря. Его похоронили заключенные из числа тех, кто оценил по достоинству его едкие пародии на СС, которые Зойфер тайно сочинял. Когда деревянный гроб вывозили из лагеря в крематорий Веймара, один из его товарищей невольно задумался – «сколько же ненаписанных поэм, сколько незаконченных работ заколочено в этом гробу!» [999] .

Юра Зойфер был одним из приблизительно тысячи человек, погибших в Бухенвальде с января 1938 по август 1939 года, что закрепило за этим лагерем дурную славу самого опасного из концлагерей того периода. В Дахау, например, за указанный период расстались с жизнью чуть больше 400 заключенных, хотя число содержавшихся там узников было чуть больше, чем в Бухенвальде [1000] . Почему подобное могло произойти в Бухенвальде? Он был самым крупным из новых лагерей, и санитарные условия там были хуже, чем в Дахау и Заксенхаузене, что и доказала разразившаяся эпидемия тифа. И эсэсовские охранники в Бухенвальде были свирепее некуда после нашумевшего убийства в мае 1938 года роттенфюрера Альберта Кальвайта. Но существовал и другой решающий фактор, возможно даже важнейший. В Бухенвальде содержалось намного больше заключенных-евреев, чем в любом другом концлагере на тот период, а евреи, как известно, были и оставались излюбленными жертвами лагерных охранников; из всех заключенных Бухенвальда, умерших в конце 1930-х годов, почти половина пришлась на долю евреев, среди них был Юра Зойфер [1001] .

«Не хотел бы я быть евреем в Германии», – язвительно заметил Герман Геринг 12 ноября 1938 года на встрече главных нацистских бонз, посвященной политике антисемитизма и состоявшейся спустя лишь несколько дней после санкционированного на государственном уровне погрома, охватившего Германию, когда озверелые толпы нацистов поджигали и разоряли тысячи синагог, принадлежавших евреям магазинов, избивали и оскорбляли десятки тысяч евреев, сотни которых умерли, погибли или были доведены до самоубийства распоясавшимися эсэсовцами и их приспешниками [1002] . Погром этот стал кульминацией почти шести лет нацистского террора, предусматривавшего постепенное, но неуклонное исключение евреев из социальной, культурной и экономической жизни Германии, поощряемое самыми экстремистскими силами снизу и сверху. Для евреев становилось невозможно жить в Германии, и приблизительно половина из почти 500 тысяч евреев покинули отечество в течение довоенных лет, несмотря на все потенциальные сложности, связанные с жизнью за границей, полицейские и бюрократические препоны нацистов и трудности с получением виз. Оставшиеся евреи – обобранные, загнанные в изоляцию и униженные – оказались лицом к лицу с трагическим будущим, то есть в ловушке, именуемой Третий рейх [1003] .

О том, как жили евреи в довоенной нацистской Германии, уже говорилось выше, хотя в принципе вскользь и обязательно в связи с концентрационными лагерями [1004] . Существует очень простое объяснение этому: за исключением недолгого периода погрома, лишь небольшая часть еврейского населения была заключена в лагеря. В довоенные годы антисемитская политика сфокусировалась на другом – на школах, на местах работы, на судах, на улицах. И все же преследование евреев в довоенных лагерях никак нельзя оставить без внимания, поскольку именно институт концлагерей возглавил антисемитский террор, именно там зарождались и отшлифовывались радикальные методы, которые впоследствии нацисты распространили на всех без исключения евреев страны [1005] .

Взять хотя бы расовое законодательство. Общеизвестный факт, что сексуальные отношения между евреями и неевреями считались тяжким преступлением, и никто в рейхе и не думал подвергать сомнению эти ограничения. Но, невзирая на то что поговаривали об официальном запрете с самого 1933 года, на первых порах режим все же не решался вводить их и явно выжидал. С весны 1935 года местные нацистские головорезы, явно не удовлетворенные и обстановкой в Германии, и тем, куда, по их мнению, двигалась диктатура, взяли дело в свои руки и стали подвергать нападкам смешанные браки. Полиция, в свою очередь, летом 1935 года стала бросать многих «осквернителей расы» в концентрационные лагеря. Немецкие суды еще не имели законной возможности для вынесения им приговоров, а вот полиция и СС имели. «Чтобы положить конец его чувственной распущенности и ненасытности, – как отмечалось в официальных документах магдебургского гестапо в отношении одного еврея, обвиненного в интимной связи с его домоправительницей-христианкой, – совершенно необходимо поместить его в концентрационный лагерь» [1006] . Число подобных случаев уменьшилось лишь с введением Нюрнбергских законов в сентябре 1935 года, которые формально превратили евреев во второразрядных граждан и поставили вне закона как внебрачные отношения, так и браки «арийцев» с евреями, чреватые для виновных мужчин тюрьмой или лагерем (женщины не подпадали под закон). И теперь гестапо могло подвергать всех «осквернителей расы», в основном мужчин, а также подозреваемых в «особо серьезных» нарушениях расовых законов, впоследствии и женщин-евреек («еврейских шлюх», по выражению одного офицера полиции) превентивному заключению [1007] .

Концентрационный лагерь также привнес нечто новое, когда дело касалось выезда евреев за границу. Принудительная эмиграция являлась основной целью антисемитской политики нацистов в конце 1930-х годов [1008] . Но полиция уже накопила богатый опыт в концентрационных лагерях. С 1935 года гестапо, как правило, подвергало превентивному аресту немецких эмигрантов, решивших возвратиться в Германию, приписывая им «разнузданную пропаганду» во время пребывания их за границей [1009] . Среди них было много сотен евреев. Прежде чем они были снова освобождены, обычно по истечении шести месяцев, гестапо настаивало на том, чтобы они вновь покинули страну, уехав предпочтительно в Палестину или куда-то еще. Незадолго до этого выход евреев на свободу был возможен при условии их немедленного выезда из Германии; возврат в рейх карался пожизненным заключением в концентрационном лагере [1010] .