Чтение онлайн

Утром 7 ноября 1938 года юноша-еврей из Ганновера Гершель Гриншпун явился в германское посольство в Париже, достал револьвер и смертельно ранил немецкого дипломата. Этот одинокий и отчаянный акт протеста – родители Гриншпуна и его родные братья были высланы из Третьего рейха через польскую границу вместе с приблизительно 18 тысячами других польских евреев – стал искрой, воспламенившей общенациональный погром. Два дня спустя нацистские лидеры, собравшиеся в Мюнхене для ритуального празднования годовщины неудавшегося путча Гитлера 1923 года, ухватились за факт убийства немецкого дипломата, чтобы развязать общегерманскую оргию насилия и разрушения, позже получившую саркастическое название «хрустальная ночь». Спровоцировал погром вечером 9 ноября 1938 года сам Йозеф Геббельс, которого поддержал Адольф Гитлер, считавший, что для евреев настало время «почувствовать ярость людей» – как Геббельс отметил у себя в дневнике. Нацистские лидеры высшего эшелона дали указания своим головорезам во всей Германии, и уже несколько часов спустя весь Третий рейх бурлил [1051] .

Погром сопровождался массовыми арестами, после того как Гитлер распорядился о срочном задержании десятков тысяч евреев [1052] . Незадолго до полуночи 9 ноября Главное управление гестапо приказало сотрудникам готовить аресты 20–30 тысяч евреев, в особенности представителей зажиточных слоев. Более детальные указания последовали менее двух часов спустя, на сей раз они исходили непосредственно от Рейнхарда Гейдриха: офицеры полиции должны арестовать как можно больше евреев, прежде всего состоятельных, физически здоровых и молодых мужчин; сначала подвергнуть их временному задержанию, а позже незамедлительно направить в концентрационные лагеря [1053] .

В дни после 9 ноября 1938 года свыше 30 тысяч евреев всех возрастов и социального происхождения были схвачены в деревнях и городах Третьего рейха. Призванные на подмогу из запаса штурмовики и эсэсовцы избивали и подвергали оскорблениям свои жертвы в ходе арестов. Штатные служащие государственной полиции, в отличие от них, чаще действовали совершенно равнодушно. Как вспоминал несколько недель спустя один франкфуртский врач, которого автор решил назвать доктором Юлиусом Адлером, арестованным в его доме утром 10 ноября 1938 года, офицер полиции вел себя «не особенно дружелюбно, но вполне в рамках приличия». Как и многие другие заключенные, доктор Адлер был отправлен во временный центр сбора, в его конкретном случае в большой зал «Фестхалле» во Франкфурте-на-Майне, где евреи вынуждены были откупаться от насилия, передавая ценные вещи затесавшимся в ряды полицейских эсэсовцам [1054] . Несколько тысяч арестованных евреев были направлены в концентрационные лагеря, однако власти освободили женщин и часть мужчин (лиц преклонного возраста, ветеранов армии) уже несколько часов или дней спустя [1055] . И все же очень многие пожилые и физически слабые люди в числе других заключенных-евреев мужского пола были распределены по трем лагерям – Дахау, Заксенхаузен и Бухенвальд.

Погром разворачивался на глазах у рядовых немцев, и массовые аресты и депортации мужчин-евреев в концентрационный лагерь происходили тоже вполне открыто. Во многих городах торжествующие нацисты публично осыпали евреев оскорблениями; в Регенсбурге жертв провели по улицам города, арестованные евреи несли большой плакат – «Исход евреев», прежде чем их посадили в железнодорожный состав для отправки в Дахау. Как общество на это реагировало, однозначно утверждать трудно, но часть немцев все же сочувствовала изгоям. Как сетовало одно из региональных управлений СД, «убежденные демократы» демонстрировали искреннее сострадание к заключенным в тюрьму евреям и распространяли слухи о самоубийствах и смертельных случаях в лагерях. Были и анонимные протесты против нацистских лидеров. Но лишь считаные немцы осмелились открыто критиковать власть, а истинные ее сторонники рукоплескали высылкам [1056] .

Условия перевозки были ужасающими. Когда доктора Адлера и других евреев вечером 10 ноября заперли в специальном поезде во Франкфурте, их предупредили, что даже за попытку открыть окна их ждет расстрел. Хотя во время поездки их не унижали и не оскорбляли – в отличие от заключенных на других транспортах, – все мужчины места себе не находили, думая и гадая, что их ждет в будущем. На вокзале в Веймаре арестованных криками встретили эсэсовские охранники и тут же стали рассаживать на стоявшие поблизости грузовики. По прибытии в Бухенвальд заключенных бегом прогнали по лагерной зоне, стоявшие тут же охранники пинали их ногами и били кулаками. Как писал впоследствии доктор Адлер, «тех, кто не поспевал, эсэсовцы подгоняли ударами дубинок». В те мрачные ноябрьские дни заключенные прибывали в лагерь ежедневно. Часами они вынуждены были стоять на плацу переклички, дожидаясь, пока их зарегистрируют. Некоторых из прибывших заключенных до крови избивали стоявшие у лагерных ворот эсэсовцы – такое было у них «приветствие». «Мне подбили глаз», позже сообщил один из заключенных-евреев, «и в результате глаз перестал видеть» [1057] . Подобные сцены разворачивались в середине ноября 1938 года и в Дахау, и в Заксенхаузене, поскольку СС арестовали в общей сложности около 26 тысяч мужчин-евреев, которых срочно требовалось распределить по трем крупным концентрационным лагерям [1058] .

В мгновение ока концентрационные лагеря СС изменились до неузнаваемости. Никогда прежде там не содержалось столько заключенных: в течение нескольких дней их численность удвоилась – с 24 тысяч до приблизительно 50 тысяч [1059] . И никогда во всей концлагерной системе не наблюдался столь малый процент женщин-заключенных: массовых депортаций в Лихтенбург женщин-евреек нацисты не предусматривали. В целом за счет притока евреев процент женщин-заключенных в лагерях упал до менее 2 % [1060] . Никогда прежде в концлагерях не было столько евреев: в начале 1938 года они составляли всего около 5 % от численности всех заключенных; теперь же они внезапно оказались в большинстве. И никогда прежде в концлагерях не умирало столько заключенных, как в первые после погрома недели.

«Одна из самых кровавых и самых ужасных глав в истории Бухенвальда» – так двое пожилых заключенных впоследствии описали период после погрома [1061] . Эсэсовская лагерная администрация была плохо подготовлена к наплыву такого количества заключенных-евреев в ноябре 1938 года, что погрузило лагеря в пучину еще большего хаоса, чем после июньских рейдов против «асоциальных элементов». Подготовленные для евреев бараки в Дахау вскоре были до предела забиты людьми, и часть прибывших заключенных пришлось разместить в огромной палатке. В Заксенхаузене администрация использовала наспех сколоченные временные бараки – это был своего рода отдельный небольшой лагерь, сооруженный сразу же после летних набегов на «асоциальные элементы», но и он вскоре оказался переполнен [1062] . Но на долю Бухенвальда выпало самое большое испытание.

Первые так называемые ноябрьские евреи, прибывшие в Бухенвальд, были размещены в примитивном бараке, наскоро сооруженном несколькими неделями ранее и вначале предназначавшемся для австрийских заключенных. Тем временем узников лагеря заставили в бешеном темпе возводить еще четыре временных барака – из тонких деревянных досок, без пола, прямо на земле. Вся новая территория зоны, разместившаяся в дальнем углу плаца для перекличек, была отделена от остальной части лагеря колючей проволокой. По ночам в каждом бараке находилось до 2 тысяч заключенных, которые спали на узеньких деревянных койках, вернее, нарах, без матрасов и одеял; люди лежали вплотную друг к другу, так что невозможно было повернуться. «Разместили нас так, – вспоминал франкфуртский врач Юлиус Адлер несколько недель спустя, – что не покидало ощущение, что мы – скотина, запертая в грязном хлеву». Однажды ночью два барака обрушились, не выдержав нагрузки изнутри [1063] .

Каждый день в Бухенвальде приносил страдания – люди мучились от грязи и болезней, от жажды и голода. Еду получали нерегулярно, хотя эсэсовцы изо всех сил пытались поддержать хотя бы видимость распорядка. Ощущалась постоянная нехватка воды, вызывавшая сильное обезвоживание организма заключенных. Люди не имели возможности ни вымыться, ни сменить сырую, грязную штатскую одежду. «Все с ног до головы были покрыты коркой грязи», – писал доктор Адлер. В бараках зловоние вскоре стало невыносимым, особенно после массовой вспышки диареи. Не было настоящих туалетов, лишь две переполненные эскрементами канавы, где эсэсовские садисты и убийцы однажды попытались утопить нескольких заключенных-евреев. Вполне естественно, что уже несколько дней спустя очень многие узники Бухенвальда страдали от инфекционных заболеваний и травм, включая обморожения конечностей, а также психическими расстройствами, но лагерная администрация наотрез отказывалась предоставить любую медицинскую помощь. Вместо этого больных просто свалили в каком-то продуваемом ветром сарае – «в зловонной от экскрементов, мочи и гноя лачуге», как вспоминал один из узников; сами эсэсовцы окрестили этот сарай «бараком смерти» [1064] .

Лагерные СС действительно не знали, что делать с «ноябрьскими евреями», и в Бухенвальде так и не был восстановлен прежний порядок. И в Бухенвальде, и в Дахау эту категорию узников работать не заставляли, и они целыми днями сидели в состоянии оцепения, если их не поднимали для «разминки» – заставляли бегать взад и вперед вокруг плаца для перекличек, маршировать или выполнять изнурительные физические упражнения. Только в лагере Заксенхаузен эсэсовцы примерно неделю спустя решили погнать евреев на работы на кирпичный завод, где несчастные случаи были частым явлением, а медицинская помощь практически не предоставлялась. «Что касается евреев, я лишь подписываю свидетельства о смерти», – цинично заявлял лагерный врач Заксенхаузена [1065] .

Особый статус так называемых ноябрьских евреев усугублялся их изолированностью от остальных заключенных, даже включая других попавших в концлагерь ранее евреев. Несмотря на угрозы эсэсовцев, некоторые заключенные – и евреи, и неевреи – передавали еду и воду только что прибывшим собратьям по несчастью и давали уроки выживания [1066] . Но подобные случаи помощи «ноябрьским евреям» были и оставались единичными, причем не только из-за очевидной опасности, связанной с нарушением лагерного режима, но и из-за давних предубеждений против евреев. «Среди заключенных, – как писал автор одного тайного дневника и член СДПГ о Дахау, – есть многие, кто презирают евреев» [1067] .