Чтение онлайн

Несмотря на прокатившуюся по всей оккупированной нацистами Европе волну арестов, концлагеря не сделались за одну ночь по-настоящему международными; до лета 1941 года иностранные заключенные в них составляли в целом все еще относительно малочисленную группу. Исключением были поляки. Как мы уже видели, вторжение нацистов в Польшу сопровождалось невиданным насилием. Немецкие войска сразу же начали насаждать и вскоре установили жестокий оккупационный режим, направленный на уничтожение польского народа, разграбление экономических ресурсов страны и порабощение ее населения. Один из радикальных проектов состоял в этнической чистке территории Западной Польши, включенной в состав рейха; к концу 1940 года свыше 300 тысяч поляков были депортированы оттуда в восточную часть оккупированной нацистами Польши в так называемое генерал-губернаторство, находившееся под контролем немецкой гражданской администрации (во главе с Гансом Франком) [1163] . Одновременно во всей захваченной Польше также проводилась радикальная нацистская антиеврейская политика [1164] .

Террор был неизменной составляющей немецкого управления Польшей. Массовые аресты намечались задолго до вторжения; в конце августа 1939 года Рейнхард Гейдрих планировал, что его специальные подразделения доставят в концлагеря около 30 тысяч человек, гораздо больше всего их контингента на тот момент [1165] . Первые польские заключенные, как и предполагалось, прибыли осенью 1939 года, среди них были борцы Сопротивления и интеллигенция, в том числе 168 ученых из Краковского университета [1166] . Но численность заключенных с недавно захваченных польских территорий первоначально была намного меньше, чем ожидали в СС.

Гораздо больше поляков задержали осенью 1939 года на территории самой Германии в ее старых границах; прежде всего, руководство полиции хотело избавиться от польских евреев, выдав санкции на аресты мужчин, часто несколько десятилетий проживших в Германии или в Австрии [1167] . В следующем году полицейский террор против поляков внутри Германии, после массового наплыва гражданских рабочих, приобрел еще больший размах. Нацистский режим стремился переложить основную тяжесть бремени войны на плечи других и все масштабнее эксплуатировал иностранных рабочих. В первые годы войны большинство из них составляли поляки. Некоторые приезжали добровольно, обманутые нацистскими посулами лучшей жизни, а многих других везли на запад силой. Условия были тяжелыми, дисциплина палочной, и всегда рядом была полиция. В сознании полицейских укоренились предрассудки и паранойя – они видели в польских гастарбайтерах потенциальных воров, саботажников и насильников. За нарушения строгих писаных и неписаных правил сурово наказывали, часто отправкой в концентрационные лагеря [1168] .

Активизировались массовые аресты в оккупированной Польше и с весны 1940 года – в соответствии с пожеланиями Гиммлера в концлагеря пошли бесчисленные транспорты заключенных. Для оправдания задержания в гестапо нередко использовали стереотипную фразу: «Принадлежит к польской интеллигенции и таит дух сопротивления». С марта по декабрь 1940 года только в Дахау доставили 13 337 поляков, в основном из включенных в состав рейха польских территорий; среди них были сотни польских священников, после того как Дахау сделали центральным концлагерем для задержанных священнослужителей [1169] .

Вскоре в некоторых старых мужских концлагерях поляки по численности начали соперничать с немецкими заключенными [1170] . Это коснулось и женского лагеря Равенсбрюк; в апреле 1940 года более 70 % всех вновь прибывших составляли польские узницы. Видя, как в Равенсбрюк свозят все больше польских женщин, другие заключенные решили, что Гитлер намерен «уничтожить весь польский народ без остатка» [1171] .

Генрих Гиммлер всегда считал, что его система лагерей не должна стоять на месте. В ноябре 1938 года в откровенном выступлении перед верхушкой СС он заявил, что во время войны «мы не сможем обойтись» существующими концлагерями. Без сомнения, его тревожил еще один так называемый удар ножом в спину, и указание главы СС было ясным: арестовывать все больше людей и готовить больше места [1172] . Предвидение Гиммлера вскоре сбылось, но даже он не мог представить, в какой трущобный лабиринт из сотни лагерей разрастется его аппарат террора.

Однако до этого последнего апокалиптического этапа оставалось еще несколько лет. Тем не менее широкомасштабные аресты после начала войны быстро привели к переполненности концлагерей; к концу 1939 года их контингент возрос почти до 30 тысяч заключенных, а руководители СС бросились искать места для новых лагерей [1173] . Примерно в это же время Генрих Гиммлер приказал проверить лагеря временного содержания, созданные с начала войны. В первую очередь он хотел прекратить практику создания региональными нацистскими чиновниками собственных частных лагерей, как в 1933 году, – «концентрационные лагеря могут организовываться только с моего разрешения», утверждал он в декабре 1939 года. Но Гиммлер думал и о добавлении одной из этих временных зон в число своих официальных концлагерей [1174] .

Некоторые из его заместителей, в частности инспектор концентрационных лагерей Глюкс, отстаивали идею нового «концлагеря для Востока», призванного держать в повиновении польское население [1175] . После долгих размышлений руководство СС остановилось на участке близ приграничного польского городка Освенцим, лежащего к юго-востоку от Катовице. Освенцим, до 1918 года входивший в Габсбургскую империю, был захвачен в первые дни Второй мировой войны и в конце октября 1939 года вместе с остальной частью Восточной Верхней Силезии включен в Германский рейх. Но еще до этого оккупанты символически переименовали город, вернув ему старое немецкое название – Аушвиц [1176] .

Лагерь Освенцим появился на месте возникшего еще во времена Первой мировой войны рядом с городом временного поселка сезонных рабочих, ехавших на заработки в Германию. Впоследствии большая часть его кирпичных и деревянных бараков перешла к польской армии, прежде чем в сентябре 1939 года вермахт устроил там лагерь для военнопленных. Однако его быстро закрыли, и к концу года все здесь практически опустело, однако совсем ненадолго [1177] . В первые месяцы 1940 года эсэсовские эксперты неоднократно осматривали участок, взвешивая все плюсы и минусы его превращения в концлагерь. В их глазах у него было много недостатков: ветхие здания и скверные грунтовые воды. Две протекающих рядом реки Сола и Висла периодически затопляли эту нездоровую болотистую местность. Одновременно эсэсовцы видели здесь и целый ряд преимуществ. Бараки уже стояли, поблизости располагался железнодорожный узел, а место было защищено от посторонних глаз. В конце концов эти аргументы взяли верх, и в апреле 1940 года начались работы по строительству лагеря [1178] . Столкнувшись с новыми требованиями военного времени, лагерные администраторы СС были готовы импровизировать вопреки своей недавней политике строительства лагерей с нуля и вернулись к старой практике переделки существующих объектов.

Освенцим начал официально действовать с 14 июня 1940 года, когда прибыл первый массовый транспорт польских заключенных: 728 человек из расположенной в генерал-губернаторстве тюрьмы города Тарнува близ Кракова. Большинство из них были молодыми людьми, в том числе студентами и солдатами, обвиняемыми в антигерманской деятельности [1179] . Их сразу же избили эсэсовцы и около 30 немецких капо, более трех недель назад прибывшие из Заксенхаузена. Вскоре рубашки и куртки польских узников пропитались потом и кровью. Одним из них был 21-летний Веслав Килар, получивший номер 290. После того как он и его сокамерники выстроились на поверку, к ним обратился новый начальник зоны, гауптштурмфюрер Карл Фрич, вместе с еще примерно 120 эсэсовцами прибывший в Освенцима из Дахау, заявивший им, что это не санаторий, а немецкий концентрационный лагерь. «И мы вскоре убедились, – писал позже Килар, – что такое концлагерь!» [1180]

Комендантом Освенцима стал еще один ветеран лагерной охраны СС. Рудольф Хёсс был официально назначен (Гиммлером) 4 мая 1940 года и только что вернулся с осмотра объекта. Как комендант, неутомимый Хёсс стремился применить то, чему научился в Дахау и Заксенхаузене. Для более миллиона узников Освенцим означал смерть. Для Хёсса он олицетворял саму жизнь. Когда он пришел, ему виделся новый образцовый лагерь, и он сам у его руля. Но развалины, которые он принял, были далеки от его мечты. На первом этапе строительства недоставало дерева или кирпича, и Хёсс не мог даже поставить вокруг лагеря забор: «Так что необходимую колючую проволоку мне пришлось украсть» [1181] .