Чтение онлайн

Мари охватило нервное беспокойство, однако оно не было неприятным, удручающим, напротив, невидимые духи будто обмакивали ее душу в мед, хотя и было в этом меду немного горечи. «Если это на самом деле охотник, — говорила она себе, — как он мог не узнать меня? Что он, дурачок? Нет, это не охотник». «То есть что я говорю? — отвечала она себе же. — Сама я, выходит, тоже дурочка, ведь и я не могу сказать определенно, что узнала его. Может, он и охотник».

«Однако я-то все же пытаюсь узнать его, разглядываю, подозреваю, а он, видимо, и не думает о такой возможности; если это он, просто невероятно, что у него не возникло подозрений, ведь лицо-то мое, фигура моя, и голос, и улыбка, и глаза, все! Нет, он не охотник!»

«А если он — тот самый охотник, значит, я не произвела па него большого впечатления». (И она даже пожелала: пусть лучше боги устроят так, чтобы он не был охотником.)

Бедная маленькая Мари! Невидимые весы постоянно колебались в ее мыслях, на их чаши она накладывала тысячи мелочей и наблюдений, то на одну чашу положит, то на другую, снова переложит, а весы все колебались, раскачивались и никак не останавливались, чтобы показать результат. Глупости, глупости! Нельзя измерить туман и цветочный аромат.

Все эти бесчисленные комбинации, догадки, головоломки не принесли никакой пользы, напротив, только вред, ибо Мари играла рассеянно и так неправильно отвечала, что у нее в залог отобрали все ее драгоценности — браслет, кольцо, маленький серебряный наперсток, а когда этого не хватило, пришлось и розу из волос вытащить и отдать водящему — председателю бонтоварской судебной палаты, который уже ломал голову над жесточайшими из жестоких условиями выкупа, но вдруг зазвенел колокольчик к ужину, и, подхватив себе пару, все занялись поисками мест в большой столовой.

Излишне говорить, что ужин был грандиозным, здесь каждый нашел себе блюдо по вкусу (и в соответствии с потребностями желудка) — от куриного супа и соусов до легких омлетов-суфле французской кухни, от английских бифштексов с кровью и пудингов до традиционных национальных деликатесов: жареного поросенка, голубцов, творожников, толстых колбас, достойных лишь самих венгров да богов, но скорее богов, ибо блюда были смертельны, а боги бессмертны. Пожалуй, только тосты превзошли по обилию блюда, и большая их часть провозглашалась за здоровье госпожи Палойтаи. Мама Фрузина едва успевала чокаться с гостями своим бокалом вермута.

Но все это мало интересовало Мари. Главное событие вечера — празднование не-знаю-сколько-летия госпожи Палойтаи — проплывало по поверхности, а сквозь него то и дело пробивались, проталкивались всякие другие примечательные явления. Для Мари, например, когда она ела жаркое, одно незначительное событие разрослось до великого. Девушка исподтишка глянула на Ности, сидевшего наискосок от нее между двумя хорошенькими женщинами — супругой Густи Пажита и женой Дюртшани, и как раз в этот момент взгляд Фери полетел к Мари (а может, он и раньше тут рыскал), одним словом, две горящие планеты столкнулись. Оба сразу отвели взгляд, а Мари вдобавок еще покраснела, уставилась в тарелку, словно кающаяся Магдалина, и погрузилась в размышления: «Если мое лицо наводит на него грусть, зачем он тогда на меня смотрит?»

Рядом с Фери возникла небольшая перепалка. Редактор Клементи поднял внеочередной тост за Михая Тоота, но когда он произносил цветистую фразу, предлагая бросить взгляд в прошлое, его ворчливо перебил Йожи Каби:

— Не стану я оглядываться, там нас били.

— В истории записано немало славных дел, — продолжал оратор.

— Один-единственный трюк был, когда короля Жигмонда в крепости Шиклош заперли, — возразил Каби. — А вот хотел бы я знать, как он оттуда выбрался! И он угрожающе потряс кулаками.

— Наверное, какой-нибудь Ности выпустил его за хорошие денежки, — раздался откуда-то насмешливый голос.

В глазах Фери, до сих пор молча сидевшего между двумя красивыми соседками, вспыхнули молнии. Будучи человеком вспыльчивым, он даже зашипел и громко, угрожающе произнес:

— Тут кто-то чересчур осмелел! (Взбешенным взглядом он обвел подковообразный стол.) Кто это был?

В возбуждении он был красив, как растревоженный тигр, которого задело острие стрелы. По крайней мере, Мари он очень понравился. Наступила мертвая тишина. Никто не ответил.

— Среди нас есть немец, — покачал головой Йошка Каби и заржал.

Клементи на сей раз без помех продолжал свой тост, который свелся к тому, что в нынешнюю эпоху герои иные; прошло время Лехелов, Ботондов, Кинижи [121] , да здравствуют Михаи Тооты, побившие не турков, а евреев, приобретшие честным трудом земли предков и обрабатывающие их даже старикам на зависть.

Михай Тоот, сидевший чуть дальше, напротив дочери, заметно смутился; похвалы вертлявого редактора вообще-то подозрительны, люди сразу начинают гадать, во сколько они могут обойтись. Тоот был почтенным пожилым господином с сединой в волосах и твердыми, решительными чертами лица; говорил он мало, но всегда рассудительно. Высокий выпуклый лоб, ясные глаза свидетельствовали о незаурядном уме, и лишь неловкие движения выдавали в нем ремесленника.

— Но-но, — пробормотал он, стараясь спрятаться за плечами крупнотелой супруги пастора из Мезерне, к которой его подсадили за кавалера.

Между тем вслед за Клементи поднялись и многие другие не слишком чопорные господа и подошли к Тооту чокнуться. Среди них был и Ности.

— Я исправник Ности.

— Заметил, — улыбнулся Михай Тоот.

— Человека труда, то есть противоположный полюс, — продолжал Фери, — хочет почтить представитель безделья.

— Безделье! — бесцеремонно перебил Клементи, — это как считать. Кто любит работать? Только глупцы и любят. Разве неправда? Я апеллирую ко всем умным людям. Вот пчелы, самые большие труженики среди животного мира, а ведь они тоже не любят работать. Слышал я, завезли один улей в Бразилию, а пчелы, увидев, что там вечное лето, подумали про себя: к чему теперь трудиться? И больше не работали!

— Ай-ай-ай, Клементи, — пристыдила его госпожа Чашка, когда разговор вокруг Михая Тоота сделался общим, — что случилось? Вы что сегодня дурите? Сначала хвалили труд, теперь честите на все корки.

— А я человек разносторонний, — защищался Клементи, обеими руками почесывая хитрую физиономию. — И потом я только господина Ности имел в виду, который в летнем климате родился.

— Да, но вот лето мое лишь до моей весны продлилось, — с некоторой горечью ответил Фери. — Теперь, пожалуй, и мне хлеб насущный трудом добывать придется.

— Не надорвитесь, ваше превосходительство, — засмеялся редактор.

— Право, дорогой господин редактор, бросьте меня превосходительством величать.

— Ну, нет! Королевскому и императорскому камергеру полагается превосходительство. («Гм, значит, камергер, — вздохнула Мари, — то-то он такой гордый».)

— Это только для склепа, — скромно ответил Фери, — для фамильных костей. А мне скорее титул «благородия» подходит, и его-то носить надо, сознавая, что предназначен он был другому, более способному, более энергичному человеку.