Чтение онлайн

— Что ты понимаешь? Ох, ах, как я могла тебя отпустить одну? Что я скажу отцу, коли он узнает?

— Ну, право, не теряй голову, милая Кристина, — успокаивала ее Капринци. — Ты ведь слышала, у нее ничего не болит. Чего ты еще хочешь?

— Не болит? — перебила госпожа Тоот, которая была упряма, и если уж двинулась в одном направлении, остановить ее было трудно. — Это ничего не доказывает, милочка. Часто человек ощущает боль, а у него вовсе ничего и нет, и врач говорит ему: «Вы просто ипохондрик, отправляйтесь-ка домой и не думайте больше о болезни, все это сплошные нервы». У нас в Нью-Йорке как раз по соседству жила одна знатная вдова, миссис Смит, так ей казалось, будто у нее в животе лягушка, и каждый день по два-три раза вдова в обморок хлопалась, лягушка ей мешала. Она сама, ну, госпожа Смит, уверяла, что в детстве проглотила эту лягушку с водой, а та возьми да и вырасти в животе; в общем, что-то такое она утверждала. Но погоди-ка, душенька, как я сказала? Сейчас только вспомнила, у нее ведь мышь была в животе! Теперь все спуталось, убей меня, не помню, что она говорила, как в нее мышь попала. Мышь-то она не могла, конечно, с водой проглотить, как лягушонка. Не помнишь, Марика, что она говорила? Нет? Поди, дурочка, ты прекрасно знаешь, просто помочь мне не хочешь! До чего злыми дети становятся, как вырастут! Смеются над нами! Одним словом, ей казалось, что в животе у нее мышь, и она вечно причитала, — дескать, мышь грызет ее и кусает. Доктор, разумеется смеялся, он ни секундочки не верил в мышиную историю. Наверно, не из-за миссис Смит, а из-за мыши, мышь-то охотнее в амбаре или на захламленном чердаке ютиться станет, чем в животе у миссис Смит, хоть место это вполне благородное и уважения достойное, леди ведь генеральской вдовой была. Ну вот словил доктор где-то мышь и представил дело так, будто выудил ее из генеральши каким-то фокусом-покусом, а сам в подходящий момент из манжеты мышонка и выпустил. Госпожа генеральша- успокоилась, и потом уже ничего ее не грызло и не кусало.

— Ну, ладно, хорошо, милая госпожа Тоот, — заметила мама Фрузина, — но какое отношение имеет к этому падение Мари?

— А самое прямое, — продолжала госпожа Тоот, — бывают боли без всяких причин и, наоборот, могут быть причины, а болей нет. Сейчас столько всяких болезней развелось, с ума сойти можно, как подумаешь.

— Не удивительно, — вмешался Палойтаи, — что развелось много воображаемых болезней, если у них такая плодородная почва, как родительская фантазия. Не слушай мать, сестричка Мари, беги скорее, а то она еще потребует судебно-медицинский протокол составить о том, какие места ушиблены, а уж за это я сам возьмусь… Мама Фрузина вдруг ястребом набросилась на него:

— Фу, Пишта! Когда ты ума-разума наберешься? Не стыдно тебе в краску бедное дитя вгонять пошлыми да грубыми шутками?

Палойтаи шлепнул себя по губам, послушно втянул голову в плечи и, видя, что Мари Тоот убегает, словно вспугнутая косуля, проворно перегнулся через жену к стоявшему у зеркала мраморному столику, на котором в одном цветочном горшке пылала распустившаяся камелия и выглядывала из мясистых листьев красивая роза с бутоном (это галантный Подвольский преподнес маме Фрузине), быстро сорвал розу и бровями сделал знак Ности:

— Беги за ней вслед, передай цветок и попроси прощения от моего имени, я теперь на глаза ей не смею показаться.

Фери не заставил себя просить дважды, стрелой полетел вслед за Мари и настиг ее раньше, чем она очутилась среди молодежи, шумевшей в четвертой комнате от стариков. Он поймал ее в третьей комнате, где несколько замужних дам средних лет играли в домино с молодыми мужчинами.

— Постойте, пожалуйста, обождите!

Мари обернулась на голос (она знала, кому он принадлежит), не удивилась, увидев Фери, только побледнела, молча остановилась и пристально посмотрела на него.

— Вероятно, мама хочет, чтобы я вернулась? — нерешительно спросила она, собравшись с духом. Фери сам немного волновался, не зная, как начать.

— Нет, нет!

— Но тогда… Однако вопрос не был высказан вслух, его лишь можно было прочесть в глазах Мари.

— Известна ли вам история кантора из Цинкоты [120] ? Мари кивнула, бархатные ресницы ее опустились. Ой, господи, что-то она услышит?

— Я тоже могу сказать, — продолжал Фери, — что вы сейчас думаете, будто перед вами стоит вогланьский исправник, однако…

Мари задрожала. Неужто все-таки он? Пресвятая дева Мария, богородица, не оставь меня! У нее закружилась голова, левой рукой она ухватилась за негритянскую головку на спинке старого кресла, чтобы не упасть, а правой раскрыла костяной веер, прикрыв им лицо.

— …однако сейчас перед вами стоит посол господина Иштвана Палойтаи, коему поручено просить извинения за неловкую шутку, так как господина Палойтаи все напугали тем, что вы на него сердитесь. Он хочет искупить вину и шлет вам этот прекрасный цветок. Он поручил мне приколоть его к вашим волосам в знак примирения.

Мари улыбнулась. Значит, все-таки не он. К ней тотчас же вернулась вся ее живость, смелость. Но зато в улыбку закралось чуть-чуть меланхоличной грусти и сожаления.

— Что? Вы хотите приколоть мне цветок? Еще чего! Коснуться моих волос! Интересно, а что еще поручил вам дорогой дядюшка Пишта? — оживленно смеясь, спрашивала она.

— К сожалению, на этом моя миссия заканчивается, — с шутливой церемонностью поклонился он.

— Но заканчивается полным успехом, потому что я принимаю цветок и приколю его к волосам, а дома, быть может, даже засушу.

— Вы не сердитесь?

— Еще как! Я намерена теперь весь вечер сердиться. Мы играем в «сержусь на тебя» в той комнате. Вы не присоединитесь?

— У меня здесь нет знакомых, и я не привык сердиться в шутку, — грустно ответил Фери.

— А смотрите так сурово, точно сердитесь на меня! Фери задумчиво покачал головой.

— О, что вы, скорее я боюсь вас.

— Неужели я такая страшная?

— Упаси бог! То, что вам кажется суровостью, просто грусть, которая охватывает меня…

— Когда вы на меня смотрите? Нечего сказать, хорошие комплименты я от вас слышу!

— Да, это так, но не из-за вас лично, а…

— А из-за кого? — отважно спросила девушка. Фери сделал вид, будто устыдился бесцельной болтовни.

— Э, вздор. Не стоит даже говорить. Уверяю вас, это не интересно.

— Ого, господин посол! Так просто вам не вывернуться. Вы разбудили спящее чудовище, мое любопытство, а теперь извольте его удовлетворить. Ну-ка, рассказывайте!

— Если вы требуете во что бы то ни стало, — с видимым неудовольствием произнес Ности, — я скажу. Вы похожи на одну особу, о которой мне не следует думать, вот и все.

Бедная Мари снова потеряла свою непринужденность. Ее лицо вновь запылало, глаза затуманились, сердце громко стучало, она чувствовала себя ужасно неловкой, ноги были словно ватные; Мари ни рта раскрыть не могла, ни пошевелиться не смела.

— Стало быть, с дядюшкой Пиштой мир? — спросил Ности, будто ожидая, чтобы его отпустили.

Мари только глазами подтвердила и приподняла уголки губ в прощальной улыбке — впрочем, получилась лишь полуулыбка, меж алых губ едва блеснули белоснежные, как рисовые зернышки, зубы.

Фери вернулся к старикам с безучастным, равнодушным лицом, будто дипломат; если бы интриганка тетушка Мали увидела его сейчас, она потрепала бы его по щеке. (Да, кровь Ности, ничего не скажешь.) А Мари прошла в комнату к молодежи. Однако души обоих были совсем не там, где находились их тела. Особенно это относилось к Мари, она много бы дала за полчаса одиночества, чтобы подумать, поразмыслить над всем тем, что занимало ее душу. Последние слова Ности, как оживляющие кровь флюиды, пронизали все ее существо. Он сказал, что ему не следует думать о ком-то, похожем на нее. А что, если он имел в виду девушку с горы Шомьо? Что, если он все же охотник с Шомьо? Тогда в словах, сказанных им, заключено признание в любви.