Чтение онлайн

Настал день, который должен был многое определить в судьбе мейплтонцев. Землевладельцы и большинство фермеров собрались в главном зале таверны. Грегори Барнстейк явился с точностью до минуты. Когда ему открывали дверь, разговор как раз шел о нем, и потому воцарилась неловкое молчание. Но несколько человек устремились ему навстречу и поблагодарили за то, что он нарушил свое правило никогда не обращаться с соседями и выразили надежду, что отныне они будут иметь удовольствие чаще видеться с ним.

На все это Барнстейк ответил веско и серьезно, что ему не доставляет удовольствия вращаться в обществе, но поскольку на него оказывалось сильное давление, он почел себя обязанным придти.

– Однако, – добавил он, повысив голос, – я забыл упомянуть, что не могу придти в одиночестве, и потому прошу рядом со мной поставить стул для еще одного гостя.

Все были ошеломлены, так как никто не видел, чтобы Грегори Барнстейк с кем-нибудь общался, да и вообще считалось, что у него нет друзей. И вот, оказывается, есть некто, с кем он не в силах разлучиться даже на несколько часов.

– В какой степени вашего друга интересуют посягательства железной дороги? – осведомился сквайр.

– Ни в малейшей.

– Мы не ожидали здесь никого, – запинаясь, начал объяснять сквайр, сильно покраснев, – кто не был бы каким-то образом связан с предметом, который мы собираемся здесь обсуждать, но конечно...

– Если у вас есть возражения, я немедленно удалюсь.

– Нет, ни в коем случае... Мы примем вашего друга.

Наступила пауза, а за ней последовало приглашение к обеду.

– А ваш друг еще не прибыл? – спросил сквайр Барнстейка. – Что-то я не вижу незнакомых лиц следи нас.

– Да, но он непременно придет. Все, что мне нужно – чтобы стул рядом со мной не занимали.

Обед начался. Разговаривали немного, потому что мейплтонцы почитали принятие пищи одной из главных обязанностей человека, но они то и дело отрывали глаза от тарелок, чтобы взглянуть на фигуру, сидевшую на стуле, который оставили свободным. Один Барнстейк, казалось, не был удивлен и пребывал спокойным.

А рядом с ним расположился мужчина, примечательный больше своей аристократической внешностью, чем красивыми чертами лица. Возраст между сорока и пятьюдесятью годами. Волосы с проседью и уложены со скрупулезной тщательностью. Но сильнее всего в его облике поражал цвет лица – настолько мертвенно-бледный, что каждый из присутствующих при взгляде на него вздрагивал и дивился. Странно смотрелась и его одежда. Черный смокинг и безупречной чистоты рубашка, сверкающие запонки и белоснежный галстук являли странный контраст с охотничьими куртками фермеров.

И пока незнакомец левой рукой поигрывал вилкой, нельзя было не заметить, что на этой руке не хватало среднего и безымянного пальцев.

Еще одна странность – в то время как все за столом исподтишка разглядывали гостя, единственным, кто, по всей видимости, не сознавал его присутствия, был сам Барнстейк, при чьем содействии незнакомец здесь и появился. Какая неловкая ситуация, думал сквайр, из-за того, что Барнстейк вроде и не собирается представлять им незнакомца. И многие в этой компании, сидевшей в теплом, освещенном газовыми фонарями зале за обеденным столом, чувствовали себя нехорошо, а почему – совершенно не могли понять.

– Что ж, джентльмены, – начал сквайр, полагая, что должен прервать молчание, – у нас нет повода оставаться такими торжественными. Мистер Пакхест, давайте выпьем с вами вина.

Пакхест наполнил бокалы.

– Ах, – продолжил сквайр, – я еще помню, как старый Тони покупал это вино, до чего же хорошее, дайте припомнить, когда же это было... По-моему, в 44-м.

– Нет, – поправил незнакомец, – в 48-м.

– Простите, сэр. Вы разве знали Тони Бина?

Незнакомец покачал головой.

– Как бы там ни было, – уточнил сквайр, – это произошло в том году, когда Джеймса Хейлса сослали на каторгу за браконьерство. Его срок истек. Видимо, он скоро вернется домой.

– Джеймс Хейлс никогда не вернется домой, – заявил незнакомец.

– Так вы и его знаете?

– Виделся с ним недавно.

– Правда? В Англии?

– Нет.

– Где же он тогда?

– В могиле.

Сквайр уставился не без боязни на непрошеного гостя и решил не развивать эту тему. Разговор за столом начал затухать и, несмотря на одну-две попытки оживить его, незнакомец смолк. Слышны были только отдельные перешептывания.

После того, как убрали скатерть, компания воспрянула духом, и сквайр, поднявшись, обрушился со всем жаром красноречия, на которое он был мастак, на все железнодорожные компании, и в частности на ту, что угрожала нарушить первозданную непорочность Мейплтона. Разом все разговорились, и собрание грозило превратиться в неразбериху, но встал Грегори Барнстейк и произнес речь, какую прежде никогда не слышали в Мейплтоне, четко и сжато изложив факты и настаивая на немедленном составлении и подписании петиции.

Все это время незнакомец сидел неподвижно, но когда начались приготовления к оформлению петиции, сказал:

– Вы попусту тревожитесь. От вашей петиции не будет проку.

– Почем вы знаете? – резко спросил сквайр.

– Потому что это факт.

– А вы, часом, не акционер железнодорожной компании? – съязвил один из фермеров.

– С этого дня минует девятнадцать месяцев, – сказал незнакомец, – и мимо Мейплтона пройдет поезд.

– Надеюсь, ваше предсказание не сбудется, сэр, – взъерепенился сквайр.

– Сбудется.

Несмотря на предсказание, петицию составили и подписали. На том собрание и закончилось.

– Видите, мы претворяем наш план в жизнь, хотя вы и пророчите нам провал, – сказал сквайр, надевая шляпу. – Всего хорошего, сэр.

– Мы увидимся снова. Через восемь недель.

– Вам очень нравится уточнять свои предсказания, – отпарировал сквайр и с легким поклоном вышел из зала.

Взяв Барнстейка за пуговицу, доктор Суитмен попытался что-нибудь выяснить:

– Ваш друг... странно выглядит.