Чтение онлайн

Мы сделали заказ, и Пауль отправился за ним, оставив нам подсвечник с горящей свечой, язычок которой тут же чуть-чуть наклонился в сторону Эрика.

— Так что там было дальше? — спросила Селена.

Никто не умеет слушать, как она. Она молчит, когда надо молчать, задает вопросы, когда стоит их задать. Эх… Память моя, память, проклятье мое. Я долго живу, я многое видел, многие воспоминания для меня стали ядом. Я не умею просто так вспоминать, я ухожу туда, возвращаюсь, переживаю те минуты заново. Может быть, внешне это и не заметно, не знаю. Конечно, можно не вспоминать. Можно запрятать воспоминания глубоко-глубоко и жить только настоящим. Временами я так и делаю, зная, что наступит момент, и память все равно вырвется, скрутит меня, сделает безумцем, и тем безумнее я стану, чем глубже и дольше я прятал прошлое внутри себя. Случалось, прошлое так крепко брало меня, что я терялся, возвращался туда полностью, забывая о дне настоящем. Если я чего по-настоящему и боюсь — так это памяти. Боюсь не вернуться, остаться там навсегда. А Селена… Селена слушает так, что когда я там, я чувствую ее присутствие, будто она со мной рядом. Даже когда мне совсем тяжело, даже когда я начинаю терять себя, когда прошлое начинает полностью забирать меня, я знаю, что она тут, что стоит мне протянуть руку и коснуться пальцами ее ладони, и моментально все станет хорошо, прошлое уйдет, а она — останется. Она — мой обратный билет, мой смысл в жизни, мое будущее, которое я вдруг неожиданно сам для себя отыскал.

— Дальше? — сказал я. — Дальше была атака.

Я посмотрел на Селену, поймал ее взгляд и нырнул туда, вниз, в тот самый момент, когда в отряде еще было сто пять человек, сто пять живых бойцов, которым море было по колено. Море крови…

— Не сразу, конечно. Туаринцы поняли свою ошибку и больше не рассчитывали на легкую победу, — сказал я. — Через час в атаку пошла пехота. Сомкнув ряды, прикрывшись щитами и выставив пики. Этакая стальная стена. Позади — лучники. Пройдя две третьих коридора, они увидели защитников разрушенной башни. Впрочем, те не прятались в развалинах на этот раз и даже не стреляли. Просто выстроились в два ряда, стояли и смотрели на надвигающийся на них лес копий. Наверное, со стороны это выглядело нелепо: два жидких ряда из наемников, против ползущего на них стального ежа. Было тихо, только слаженный шаг многих сапог нарушал тишину.

Их попробовали осыпать стрелами, но те сгорели в воздухе — маги свое дело знали. Конечно, можно было подождать, когда они выдохнуться, но к чему, если спустя минуту наемники будут на копьях? Капитан поднял руку и резко опустил ее. Тишина взорвалась криками и стонами раненых. Закопанные накануне бочки с алхимическим порошком [65] сделали свое дело — до «Орхидеи» добежать смогли лишь три десятка одуревших и мало соображавших противников. Схватка была короткой, жаркой и ожесточенной. Наемники потеряли четверых; нападавшие оставили больше сотни тел и откатились к своему ночному лагерю.

Мы даже успели похоронить своих. Положили всех четверых в братскую могилу, которую наскоро выкопали слева от родника, в дубовнике. Молитв никто не читал, слез не было. Знаете, как-то глупо плакать о погибших, зная, что переживешь их совсем ненадолго. Пока что счет был в нашу пользу, но все мы понимали, что наш последний козырь уже лежит в отбое, а на руках осталась одна только мелочь и надеяться стоит только на расклад, который был откровенно поганым. Впрочем, мы все равно надеялись, хоть это было и глупо.

Павших туаринцев мы трогать не стали и даже раненных добивать не стали, тех, кого бросили свои, и кто не мог покинуть поле боя сам. Нам они не мешали, да и не было у нас ни сил, ни желания возится с ними. Кроме того, они должны были послужить напоминанием тем, кто вскоре пойдет в новую атаку, напоминанием о том, что просто так нас не взять.

Пауль принес наш заказ, и мы сделали по первому глотку. В этот раз я последовал примеру Эрика и заказал себе кофе, он тут вполне сносный, во всяком случае, пить его вполне можно. Сам Эрик одним только кофе не ограничился, заказав себе три булочки и половину сырного пирога, чем немало удивил Банни. Она подозрительно смотрела на него и, кажется, всерьез ждала, что он на ее глазах лопнет. Меня аппетит юного мага не удивлял, я и не такое видел. Эрик тут же расправился с двумя булочками и запил их хорошим глотком кофе.

— Дальше! — потребовал он от меня.

Я снова пригубил из своей чашки и нырнул в прошлое, туда, где умирали мои друзья и товарищи.

— Следующая атака последовала часа через четыре, — стал рассказывать я. — В этот раз ее снова встретили молнии и стрелы, и вновь каменные стены взрывались обвалами, вновь с неба лил огненный дождь. Впрочем, маги выдохлись быстро, чего нельзя было сказать про нападающих. Туаринцы старались пробиться. Во что бы то ни стало, не взирая ни на какие потери. Их встретило яростное сопротивление наемников, прекрасно понимавших, что умрут. Война… В бою жизнь приобретает какой-то другой смысл, близость смерти меняет его, выковывая что-то подчас совсем неожиданное. Сама жизнь стала для них лишь средством для достижения цели, перестав быть самой целью. Они знали, что умрут. Не надо быть пророком, надо просто уметь считать. Они знали и боролись за каждую лишнюю минуту своей жизни, не экономя сил, выкладывая все, на что они были способны. Больше часа они стояли, дрались, хрипели предсмертным хрипом, бросались на мечи и копья, стараясь утянуть каждый хотя бы одного, двух — удача, трех — счастье. А затем, когда враг дрогнул и стал отступать, они, неожиданно для всех, неожиданно для себя самих, пошли в атаку. В крови, по трупам, выплевывая вместе с кровавой слюной проклятья. Случилось то, чего случиться не могло — туаринцы побежали, а наемники преследовали их. Впрочем, недалеко — их осталось слишком мало, и они вернулись. А в залитом кровью проходе осталось лежать почти три сотни человек.

Ох, я помню, помню это ощущение. Саднило плечо, бок был мокрым от крови, левая нога почти не хотела двигаться, глаза заливал пот, смешанный с кровью, в ушах стоял непрерывный гул. Сколько человек я убил? Не считал. Не помню ни их лиц, ни криков; помню лишь соленый запах крови, смешанный с запахом страха. Что я почувствовал, когда они побежали? Обиду. Честное слово, я не шучу. Я так настроился на собственную смерть, я ждал ее, высматривая в каждом ударе, направленном на меня. Я почти уже жаждал ее, сильнее этого желания было только одно: убивать! А эти, что довели меня до такого состояния, они бросили меня, они обманули меня, они хотели убежать! Я уже не чувствовал боли ни в раненом бедре, ни в разбитых в кровь костяшках, я гнался за ними, я бил их в спину, я кричал им вслед проклятья и оскорбления, надеясь, что они одумаются и вернутся. Остановил нас рев капитана.

«НАЗАД!!!»

Он вложил в этот крик все силы, что у него остались, весь остаток своей жизни. Он остановил нас, а сам захлебнулся кровью — у него было порвано легкое и разрублено горло, с такими ранами вообще невозможно говорить, не то, что кричать. Мы вынесли его с поля боя, единственного, оставив остальных лежать там, где они пали.

— Вечером, за полчаса до заката к наемникам прискакал новый парламентер, — рассказывал я, чувствуя, как мои пальцы сжимают под столом ладонь Селены. — Старый вояка, под стать павшему капитану «Орхидеи». Предложил уходить. Сказал, что никто не станет их осуждать, что они сделали больше, чем могли, что дальше — только смерть. Наемники смеялись.

Вы можете спастись. Мы не станем вам мешать.

Мы не уйдем.

Чего вы хотите? Славы? Слава ваша, но она не нужна мертвым. Вы умрете. Вас мало, вам не выстоять. Утром мы пойдем в атаку, нас будет десять на одного, даже больше. Поймите. Жизнь или смерть.

Понимаем. Смерть.

Вы уже мертвы. Уходите. Это не позор.

Да. Не позор. Мы не уйдем.

Утром. Вы умрете. Уходите.

Мы остаемся. Утром.

Возвращаюсь обратно, туда, где неярко горит огонь в камине, где рука Селены держит мою руку, где допито кофе и три пары глаз смотрят на меня.

— Он ускакал, — продолжил я. — Их осталось двадцать семь человек. Один маг. Повар-кастелян. Из офицеров — никого. Ночь опустилась, костры разложили скорее по привычке, машинально. Есть не хотелось, повар почти заставил каждого проглотить по нескольку ложек. Не хотелось ничего, даже жить. Это сложно объяснить. Представьте, что вы пересилили себя, прошли сквозь смерть, и она не тронула вас, вы остались живы. Но это лишь отсрочка, отсрочка до утра. А утром вам снова придется сражаться и, в первую очередь, с собой. Снова пересиливать, снова побеждать себя, но лишь для того, чтобы умереть.

— Страшно, — сказала Банни.

Я пожал плечами. То, что мы тогда чувствовали страхом не было. Было что-то другое, очень похожее, липкое, противное. Обреченность. Почему никто из нас не ушел? Не знаю. Просто это казалось немыслимым. Дело не в деньгах, не в долге, не в чести. Может быть, это было какое-то упрямство, может быть глупость. Может быть что-то еще. Не знаю.

Командование взяли на себя Боро, молодой тогда еще парень, и Райвен, наш повар, дикой силищи человек, похожий на черного медведя, в бою предпочитающий работать тяжеленным эспадоном. Они назначили часовых, установили очередь на перевязку, заставили нас натаскать воду и вымыться. Организовали ужин. Сам Боро потерял сегодня левый глаз, но, кроме этого, не получил ни царапины. Ему повезло, Матфей Куц, маг, был еще жив и был рядом, он помог, закрыл рану, хотя глаз спасти и не смог. Парой минут спустя копье пробило Матвею печень, он выложился весь и ничего не смог сделать для себя самого.