Чтение онлайн

— Вот увидишь, Тере, это будет благословенный брак, — пообещала ведьма.

Беатриче превратилась в красивую женщину — прекрасные глаза и волосы, изящная линия подбородка, гармоничные очертания бедер и груди. Они с моим братом любили друг друга, и их любовь длилась уже много лет. Свадьбу назначили на 5 июля, следуя страстному желанию моей матери, потому что это была седьмая годовщина смерти Винченцо. Джузеппе смиренно согласился, и Беатриче тоже, движимая искренним состраданием к судьбе будущей свекрови, потерявшей сына почти ребенком. Поэтому Беатриче всегда старалась советоваться с ней во всем, даже в подготовке к свадьбе. Она взяла с собой мою маму выбирать подвенечное платье и свадебные подарки. Беатриче понравилась маленькая хрустальная ваза с серебряными украшениями, но мама предпочла рамку:

— Так все гости смогут вставить туда свадебное фото.

С ней согласились, несмотря на злобные взгляды сватьи, которая плохо скрывала разочарование: мать жениха вдруг обрела такой вес, а на нее никто не обращал внимания.

Меня выбрали подружкой невесты, а когда я попыталась протестовать, мама велела мне не портить праздник.

— Ах, Мария, — бросила она, — не веди себя как обычно! Порадуй брата.

Я знала, что на самом деле этого хочет она, но больше не смела противиться. В последние годы наши отношения с мамой были странными и очень хрупкими. Я помню, как в первую годовщину смерти Винченцо, когда мы пошли на кладбище, мама разразилась безутешными рыданиями. Я обняла ее и почувствовала, как сильно она похудела за последние месяцы.

— Прости, — прошептала она сквозь слезы.

— За что, мама?

— Я потеряла сына и перестала быть тебе матерью. Прости, Мария. Ты сможешь меня простить?

Я взяла ее за руки, затем снова крепко обняла. Давно я не чувствовала себя такой счастливой. Мы прошли остаток пути, наслаждаясь пробуждением мира, срывая цветы на нежных стебельках, чтобы потом вставить их в мои спутанные кудри, смотрели друг на друга и улыбались, не говоря ни слова. Маме все еще не удалось отодвинуть на второй план свою боль, но она сделала первый шаг. Со временем мне пришлось смириться, что она по-своему будет реагировать на страдания, сплетая реальность с фантазиями. Она слушала меня и смотрела на меня, но мысленно была прочно привязана к тайному миру, населенному душами бабушки, тети Корнелии и Винченцо, с каждой из которых она вела нежные и странные разговоры. То, что она беседовала с кем-то из них, было понятно по выражению ее лица: таким же оно становилось, когда ей приходилось производить в уме сложные расчеты.

Папа тоже справлялся с болью по-своему. Он стал молчаливым, сторонился людей, и никто в нашем районе больше не смел называть его Тони Кёртисом. Отец выглядел неряшливо, отталкивающе. Хотя возраст сгладил жесткие черты лица, сделав его более округлым, папа старательно отращивал густую бороду, как у альпиниста, которую сам стриг, когда надоедало заляпывать ее супом. Одевался папа небрежно, в узкие брюки и выцветшие рубашки. Былые увлечения его больше не интересовали. Он смотрел на всех искоса, с мрачным выражением на лице. И по-прежнему, как и всю свою жизнь, был ужасно вспыльчивым: любая мелочь могла спровоцировать его страшный гнев.

Что касается меня, то прошедшие годы превратили меня в женщину. Девочка, всегда казавшаяся мне кем-то маленьким и незначительным, уступила место молодой женщине с мавританской внешностью, томной и текучей. Я не унаследовала пышных форм матери: у меня были длинные стройные ноги и более тонкая фигура. И огромные глаза.

Наш район определенно превратился для меня в незнакомую территорию. Я считала себя чужой, и это чувство, с одной стороны, успокаивало, а с другой — порождало некую неполноценность. Время от времени я встречала на улице Магдалину, Роккино, который стал толстым и неуклюжим, Полубабу или Паскуале, до сих пор поджарого и крепкого, как гвоздь. Но ни разу не видела Микеле. Хоть мы и выросли вместе, я больше не чувствовала связи ни с одним из них. Семь лет я вела жизнь, далекую от прежних друзей. Монахини, затем естественно-научный лицей Энрико Ферми. Наконец, лето с матерью в деревне, в доме бабушки Ассунты, куда нас отправил папа.

— Сельский воздух пойдет вам на пользу, — сказал он.

Потом опять учеба, и так до следующего лета. Словно марионетка, я следовала за судьбой, которая в каком-то смысле больше мне не принадлежала.

2

Утро 5 июля выдалось жарким; белое небо закрывала пепельная пелена удушающей влажности. Я, мама и папа присоединились к невесте в доме ее родителей. Я давно не видела отца таким ухоженным и красивым. Он надел новый, с иголочки, синий двубортный пиджак. Мы втроем ходили его покупать в ателье рядом с театром Петруццелли.

— Пойдем прогуляемся, — предложил отец нам с мамой, когда выбрал костюм и с неохотой согласился платить за него в рассрочку четыре месяца.

И мы отправились на проспект Кавур побродить по магазинами. Папа встретил пару друзей, с которыми не виделся долгое время, похвастался им моими оценками и добротой Джузеппе, хорошего парнишки, который всем нравится. Отец был милым и веселым. Много жестикулировал, часто улыбался и поглаживал бороду. Он показал мне площадь Умберто и университет, который облюбовал для меня, виа Спарано и проспект Витторио Эмануэле, как будто считал, что я не знаю ни одного из этих мест. Но у меня и в самом деле возникало ощущение, что я вижу Бари в новом свете, папиными глазами. Меня привлекали имена, которые он называл, шум дорожного движения, голоса, смех, улыбки, скачущие по лицам прохожих. Неужели эта часть города так отличалась от нашего района? И достаточно сделать несколько шагов, чтобы почувствовать себя другим человеком? Я поняла, что ходила по этим улицам тысячу раз, даже не остановившись, чтобы по-настоящему рассмотреть их. Наконец мы пришли к морю. Вдали медленно полз круизный корабль; рыбы щипали остатки хлеба, брошенного в воду каким-то стариком; на поверхности блестело сияющее покрывало, словно кто-то просыпал там множество бриллиантовых крошек. Я впервые за долгое время наконец-то ощутила покой. Папа подобрал камешек с линии прибоя и швырнул его в море.

— Вот так, Мари: если бросаешь камень в море, ты его теряешь, но смотри, как они прекрасны вместе, на морском дне; смотри, как они блестят. Мы тоже такие, Мари, как камни в море. Мы блестим, только если мы рядом с другими.

Когда мы повернули к району Сан-Никола и уже переходили улицу, папа взял меня за руку, словно хотел уберечь от проезжающих машин. Сердце у меня забилось быстрее, и хотя мне было уже девятнадцать, я почувствовала себя потерявшейся девочкой, как много лет назад; той самой девочкой, которая иногда приходила ко мне во сне, — с торчащими, как ручки сахарницы, ушами, большими глазами и дурацкой стрижкой.

Я наблюдала за отцом в тот день, когда мой брат женился. Папа сбрил бороду и с гладким лицом снова превратился в красавчика Тони Кёртиса. Моя мама по-прежнему была рядом с ним, и волосы у нее все еще оставались густыми, как у актрис из сериала «Дерзкие и красивые», за чьими страстными любовными историями она раньше с таким волнением следила. Ради возможности прилично одевать меня и папу она довольствовалась тем, что находила в секонд-хенде, на рынке, в лавочках, торгующих «американскими товарами», разными подержанными вещами, попадавшими в порт в больших контейнерах. Оттуда бандиты перепродавали их на местные рынки. Женщины часами копались в груде ярких тряпок, поднимали что-то к свету, затем бросали обратно; ткани были очень грубыми, обработанными неизвестно какими красителями; синтетика царапала кожу. Каждая из женщин глубоко запускала руки в кучу тряпья, опасаясь, что соседка вытащит что-нибудь получше. Именно в этом хаосе рук и голосов мама отыскала нарядное розовое платье с кружевами на груди и по подолу.

— Что скажешь, Мари? Вырез не слишком большой?

От радости мне захотелось обнять маму. Она даже не заметила, как только что сняла траур. Потом было мое платье подружки невесты. Тетушки передавали его из рук в руки, глаза у них горели страстным желанием. Никакого розового, серебристого, красного. Кремовое целомудрие, на фоне которого моя темная кожа выделялась, как шоколад на фоне молока. Две полосы ажурного кружева скользили по плечам, а пояс украшала белая роза из ткани.

— Вот моя маленькая девочка, — сказала растроганная мама, огладывая мою фигуру в зеркале.

Я тоже посмотрела на себя, сперва на правый бок, потом на левый, на широкий вырез, воланы ниже колен, и еще раз вспомнила маленькую Марию, черную кляксу в рое женщин, гудящем вокруг.

Мы шли к дому Беатриче с высоко поднятыми головами, с предвкушением на лицах; встречные на улице здоровались с нами, указывали на нас, улыбались нам. А когда мы пришли, то поразились шуму: кричали женщины из нашего района, пришедшие посмотреть на невесту; кричали родственники и сама Беатриче, терявшая то чулок, то сережку.