История одной ведьмы
Шрифт:
Подруги уговорили Полину пойти в корабельный ресторан «Посейдон», расположенный на Набережном шоссе на Подоле.
Просторный зал ресторана был полупустым. На Днепр опускались сумерки. Осеннее солнце золотило гладкую поверхность воды.
– Выйдешь замуж за немца, Полина, пригласишь нас к себе, пойдем в немецкий ресторан, – завидовала Инга.
– А если нет? Зачем мечтать о том, чего может и не быть? – Спросила Полина.
Официантка посадила их за свободный столик.
– Ох, девочки, я такая голодная, сегодня весь день на бутербродах и кофе. – Пожаловалась Светлана. – Знаете, в моем в женском каталоге уже около двухсот женщин! От двадцати до пятидесяти лет. Работаем с Бойцовой на пару. Она в Германии ищет женихов, а я здесь ищу невест. – Светлана вслух читала меню: «уха по-царски» с форелью и морковкой, «лосось, припущенный в икорном соусе», «кальмар с помидорами по-итальянски», «гребешки жареные с луком и грибами», «королевские креветки». Я выбираю лосося в соусе.
– Многие иностранцы спят и видят, чтобы русскую в жены взять. – Сказала Инга. – Я, пожалуй, съела бы «филе барабульки в экзотическом соусе». Мне название понравилось: барабулька. Знать бы что за рыбка такая.
Полина выбрала «королевских креветок».
Подошел молодой официант. Они заказали рыбные блюда и бутылочку «Киндзмараули».
В уютном зале «Посейдона» звучала тихая музыка. В перерыве между блюдами девушки вышли на освещенную огнями корабельную террасу. Отсюда была видна набережная Днепра, вдоль которой двигались автомобили, а также мост Патона, тоже довольно оживленный в вечернее время.
– Почему иностранцы на русских женятся? – Спросила Полина, – им что – своих женщин не хватает?
– Наши женщины красивые, образованные, интеллигентные, – размышляла вслух Светлана, – ответственно относятся к жизни. Советские идеалы честности, гуманизма глубоко засели в них. Они немеркантильны, потому что во времена Советского Союза значение денег преуменьшалось, ориентированы на семью. Для них забота о ближнем и традиционные семейные ценности в приоритете.
– Да не все такие идеальные, как ты говоришь, – заметила Инга, – есть и среди наших стервы, для которых стяжательство – не редкость и те, которые мужей и детей бросают ради карьеры.
– Светлана права, – сказала Полина, – и имеет она ввиду другое. Мы же не говорим о частных случаях, а о собирательном образе славянок.
– Наши женщины говорят на иностранных языках, – продолжала Светлана, – к тому же их не пугает разница в возрасте. Они выходят замуж за мужчин, которые на десять-пятнадцать лет старше. Да и выглядят западные женихи здоровее. У нас много алкоголиков, неудачников, которые и в сорок не знают, чего они хотят от жизни. Мужикам нашим тоже не легко на капиталистический лад перестроиться, их можно понять. Для этого нужно время. Понятно, не найдя ничего достойного здесь, наши женщины смотрят в сторону Запада.
– Они ищут стабильность, хороших отцов будущим детям. Срабатывает животный инстинкт: найти безопасное место для потомства. Некоторым же просто не хватает романтики, – поддержала Инга.
В зале зазвучала зажигательная латиноамериканская мелодия. Красивый мужской баритон завел песню о любви на испанском языке.
– Эх! Потанцуем! Помирать – так с музыкой! – Полина вышла из-за стола.
И они танцевали. От души. И не один танец, а целых три, пока не устали.
Поздним вечером Инга развезла подруг по домам.
А на утро Полина уехала в Зеленый Гай попрощаться с мамой.
Глава 3
Становление ведьмы. Учимся «летать»
Осень две тысячи десятого года. Дуйсбург. Северный Рейн Вестфалия.
В том году Полине исполнилось сорок пять. Она, как говорится, стала «бабой-ягодкой опять» и не знала, радоваться ей этому или нет.
Полина ощущала себя вечной пассажиркой поезда, который, как Fata Morgana, непрерывно курсировал между двумя вокзалами. С ним она однажды приехала в Германию, но мыслями и чувствами она ежедневно возвращалась на ее «старую» Родину. И снова здесь. Снова заграница. Заколдованный круг…
Поначалу эта фантастическая поездка казалась ей забавным приключением. Она знала точно, откуда, куда и зачем едет.
Ее попутчики выходили на разных станциях по обе стороны границы и обретали Дом.
Она всегда мечтала об оседлости, но ее мечты как-то все не реализовывались. В ней прочно поселилось состояние вечной скиталицы.
Чтобы не потерять себя, она построила в своем сознании абстрактный образ Отчего Дома, населив его близкими по духу людьми и чувствами, помогающими ей бороться с одиночеством.
В Доме том было светло, он вырос на фундаменте ее принципов и правил, и от этого казался надежным. Тепло и уют царили во всем. В нем витал русский дух…
Однажды Полина осознала, что сойти с бешеного экспресса невозможно. Он стал для нее смыслом и единственно возможным образом жизни. Сердце ее разрывалось между двумя вокзалами…
«Ваше благородие, госпожа чужбина,
Жарко обнимала ты, да только не любила.
В ласковые сети, постой, не лови,
Не везет мне в смерти, повезет в любви…»
О смерти речь не шла. А в любви ей, как всегда, не везло.
Октябрь…С деревьев опадали листья. Роскошные краски. Ее мозг фиксировал красоту.
А чувствам, как псам на привязи, было приказано: «Цыц!» Но они затихли до поры до времени, выжидая подходящего момента, когда их отпустят на волю или когда они, устав ждать этого, сами сорвутся с поводка и понесутся…
Когда проблем становилось слишком много и нервы Полины сдавали, она просто так ходила по Дуйсбургу и не думала ни о чем. Просто фиксировала большие и маленькие ежедневные происшествия, не анализировала их и ни в коем случае не допускала на уровень эмоций и чувств. Созерцание происходящего помогало ей эмоционально выжить. Она знала: надо держаться. Тонко чувствующая ее натура часто страдала от того, что любая мелочь: кем-то случайно оброненное слово или неожиданная ситуация, рождали в ней массу умозаключений и ассоциаций. Этот процесс подпитывался эмоционально, и жизнь казалась ей сплошным адом.
Во время созерцательных прогулок в ее голове была тишина. Срабатывал инстинкт самосохранения. Ей не хотелось в сорок пять умереть от инсульта или, что еще хуже, попасть в психушку.
Говорят, что у человека в голове, так он и живет. Полина была не довольна своей жизнью.
Временами ей казалось, что она сходит с ума. Земля уходила у нее из-под ног и она, как будто, выпадала из жизни, а события начинали происходить, как на экране телевизора. Она очень опасалась этого состояния, из всех сил стремилась остаться здоровой, чтобы, как она часто выражалась, «досмотреть этот театр» до конца. Поэтому она решала, как быть: побыть в одиночестве или провести время с подругой? Побродить по осеннему парку или пробежаться трусцой по лесу? Она понимала, что часто делала что-либо не из удовольствия, а из желания не сдастся! Да-да, именно держать баланс и стало ее жизненной целью номер один. Баланс, который она, как ей казалось, соблюдала, был подобием гармонии, которая от рождения была заложена в ней, но разрушалась поступательно временем. Она еще в юности поняла, что гармонию в себе можно поддержать только стабильностью жизни, уверенностью в будущем. Ей всегда хотелось постоянства: жить в одной стране, в одном городе, на одной и той же улице, в одном доме, с одним и тем же мужчиной. Всю жизнь. Но ее желания почему-то не реализовались. Все получалось с точностью «наоборот».
Родители-студенты родили ее в Литве и в возрасте трех месяцев перевезли в Россию, в Восточную Сибирь.
В двадцать пять она переехала на Украину. И вот теперь она в Германии. Страны Советов, которая ее вырастила, давно не существовало. Вот она и думала: где же ее Родина?
Полина решила для себя так: так как по крови у меня все русские, значит и она – русская. Ей пришлось пережить множество переездов, смерть отца, два неудачных брака и тяжелый интеграционный процесс.
Дуйсбург был как всегда экстравагантен. В нем было всего чересчур! Город, с его трехсоттысячным населением, почему-то пользовался дурной славой. И не только из-за того, что в нем на параде любви в июле 2010 в давке погибли фаны техномузыки или плохой экологии. Было в нем еще что-то, что не нравилось самим немцам. Некоторые из них не могли толком объяснить, почему они не любят Дуйсбург. Здесь жило много иностранцев. Русскоговорящие эмигранты в основном осели в районе Ноймюль. Их называли «русские», хотя по-настоящему русскими были жены коренных немцев и поздних немецких переселенцев. Другими «русскими» были или сами поздние немецкие переселенцы, или кавказцы и евреи. На русском языке говорили в разных частях города, но вполголоса, деликатно, из уважения к немцам.