Чтение онлайн

— Нет, тетя Варя! Кто угодно только не это, уверяю вас!

— Возможно, возможно! Но я не имею ни малейшего желания ни встречаться с ними, ни иметь дела! Уж уволь меня, прошу!

«Излишняя осторожность на сей раз не обманула мою тетю!»

В ту ночь Надя от всего сердца молилась, призывая на помощь все силы небесные. До рассвета она рылась в памяти, собирая по крохам все, что знала о «Козырном Тузе» от отчима Клондайка, полковника МГБ, от начальника режима, капитана МВД, Павиана (фамилию напрочь забыла), о чем ей целый вечер толковала в госпитале медсестра Пашка толстоносая:

«Девчат наших на рентген водили, на шахту «Капитальную», так Марийка Остапенко, наша, со Львова, признала Василя!»

— «И что? Не заявила о нем? — спросила тогда Надя.»

«Ты что? — ужаснулась Пашка. — Кому охота под нож лезть? Он же бандит! У него дружки остались там! Страшно сказать, что наделают: родичей вырежут, хату запалят. Они еще там!»

— «Это бандеровцы?»

— «Нет! Бандера ОУНовец, самостийник, «за единую неделимую»! А Василь натуральный бандит. Ему все едино, что грабить, что убивать! Уголовник! Он было в «СС Галичину» приткнулся, в УПА подался, да только Тур его чуть не расстрелял за грабежи».

— «Ошибаетесь! Вольный его убил», — заявил полковник Тарасов. — «Опасный преступник, объявленный во всесоюзном розыске еще со времен войны… Скрывался по чужим документам… Эстонец, Эльдар Уго, опознал его, не побоялся…» — сказал ей Павиан.

«Я ведь тогда и не очень-то поверила Пашке, не прислушалась, не расспросила ее как следует. Не до того было. Единственно, когда уже прощаться пришла, задним числом догадалась спросить:

«А как же он мог узнать, что Выдра в Воркуте?»

— «Чего проще? Письмо своим переправила, да и только!» «Какой счастливый случай послал мне Бог. Ведь это чудо! На ловца и зверь бежит! Не хочется верить, что такая удача может быть!»

Как она задумала воспользоваться этой удачей — сама себе не сказала бы. Даже в молитве Всевышнему. Но знала!

Утром, после завтрака, Надя подождала, когда уйдет с кухни Серафима, и, прошмыгнув по коридору, постучала в кабинет ко Льву. Лев собирал со своего письменного стола в свой объемистый портфель бумаги. Лицо его было озабочено чем-то и, как никогда, похоже на львиное.

— Алексей Александрович! — начала она после того, как он предложил ей сесть. — Я хочу уехать к Володе!

— Как? — удивленно спросил он. — А как же твоя учеба?

— Я взяла на год академичку…

— Не знаю, родная, не знаю, это тебе решать!

— Я решила. Я к вам не за советом пришла. Мне срочно нужен билет!

— Да ты что же так? Билет не проблема, но обмозговать надо, не торопись!

— Нам плохо друг без друга… Я решила.

— Уговаривать не стану, смотри, не пожалей. Путь неблизкий. До Ташкента самолетом, а там еще на перекладных…

— Где это?

— Джезказганская область!

— Джезказган! Это что, лагерь? — Надя страдальчески сморщилась, как от тупой боли.

— Вроде лагеря, закрытая зона.

— Заключенные! — в ужасе прошептала она, вспомнив его подозрительный адрес «п/я», как в Воркуте.

— Нет! — рассмеялся Лев. — Зачем же заключенные. Зона спецобъекта, вход по пропускам.

«Значит, точно лагерь».

— Опасно там, зеки все время бунтуют, восстания одно за другим, вот в пятьдесят четвертом, когда мы с Володькой женились, тоже восстание, — горячо, с тревогой зашептала Надя и еще больше утвердилась в своем желании ехать. Внезапно она замолчала и взглянула на Льва. Он смотрел на нее изучающе, с любопытством и чуть насмешливо. «Прямо как Володька».

— Кто же тебя, дочка, так напугал заключенными? — тепло и ласково спросил он.

Надя уже раскрыла было рот сказать ему, что знает, жила в закрытой зоне, ходила и под конвоем, и по пропускам, да вовремя спохватилась.

— Я не боюсь! Там почти одни политические, — сказала и действительно струсила: «Сейчас он спросит, откуда я знаю?» Но не спросил, а посмотрел на Надю по-доброму и сказал:

— Освободились они все, твои политические.

От таких его теплых слов она похолодела:

— Почему это мои? Они не мои, а государственные, — пробормотала она смущенно. «Он знает обо мне! Конечно, знает! Неужели спецотдел Академии наук не поставил его в известность, о том, кто его новая родня, такого быть не может. Такого просто не бывает!». — Я бы хотела уехать завтра, если возможно, и поездом.

— Завтра, так скоро? — удивился Лев.

— Да! И еще одно… — Надя замялась.

— Говори быстрее, я и так запаздываю…

— Вы умеете хранить секреты? — быстро выпалила она.

— Смотря какие! Государственные и чужие могу, а свои не приходилось!

И, по тому, как он понимающе улыбнулся ей, Надя окончательно утвердилась в своем предположении: «Ему все известно, все мои прошлые похождения. Тем лучше!»

— Прошу вас, Алексей Александрович, я хочу сама рассказать все о себе Володьке.

Лев развел руками.

— Только так, а не иначе, впредь, обещаю тебе, наши с тобой секреты хранить, как государственную тайну!

И ласково погладил ее по голове. Чуткая на ласку, Надя такое вынести спокойно была не в силах и, перехватив его руку, порывисто прижалась губами.

— Спасибо, отец!

— А вот это и не надо! — строго сказал Лев и отвернулся, стал застегивать пряжки портфеля.

За два года, прожитые в семье Субботиных, Надя успела полюбить Льва — за теплоту, за доброту к людям; за увлеченность своей работой и полное отсутствие мелочности в характере и еще за то, что из двух своих детей больше любил свою калеку дочь, молча страдая из-за ее уродства, а не благополучного, всеобщего любимца Володю.

Ей часто приходила на ум мысль спросить Льва: «А знали ли вы, что творилось в те годы, когда вы успешно росли как ученый? И сколько ученых томилось в сталинских застенках, возможно, не менее талантливых и способных, чем вы? И можно ли было жить в то время, не зная об этом? А если и знали, то как относились ко всему? Радовались? Пугались? Или увлеченные своей наукой, были далеки от происходивших событий? Для меня это важно — я ведь теперь Субботина, мне предстоит быть продолжательницей вашего рода, и мне не безразлично что вы думаете о том времени. Так же, как и я? Или?..

В один прекрасный день я расскажу вам о Воркуте, о 2-м Кирпичном, о Безымянке, где уголовники забивали лопатами в талую глину доходяг и обессилевших пленных, а начальство знало и молчало: выбраковывали нерабочую силу. Не забуду рассказать и то, что шепотом, под великим секретом, мне поведала Антонина Коза: о леденящих душу расстрелах, которыми руководил оборотень по имени Кашкетин, и то, что рассказал мне Валек, о расстрелах уже после смерти Сталина, когда по вине Генерального прокурора СССР Руденко, были расстреляны больше полусотни заключенных на 29-й шахте Воркуты». Но понимала, еще не время, они еще напуганы говорить вслух.