Чтение онлайн

Молчать дальше было бы невежливо.

— Я не хочу, чтобы Володя уезжал в Казахстан! Неужели во всем Советском Союзе нет больше места, как этот каторжный край?

— Можешь поверить мне, я не меньше твоего не хочу его отъезда, но ему надо, — строго, будто отдавая приказ, подчеркнула она слово «надо». — Он мужчина и под юбкой ни у тебя, ни у меня, и ни у кого другого сидеть не будет. Жена должна помогать мужу.

— Договор у нас был другой! Он собирался помогать мне! — попробовала возразить Надя.

— Он и помогает тебе, разве нет? Чего тебе не хватает в нашем доме? Он тебя любит, но не злоупотребляй этим! Только любовь матери бесконечна. Будь мудрее! Не выплесни с водой дитя из корыта!

Надя ушам своим не верила: «Неужели это Серафима-курица учила ее житейскому уму-разуму?»

— Спасибо! — только и нашлась что сказать. «Выходит, и семейной жизни мне еще надобно учиться».

Она, не знавшая отказов со стороны влюбленного Володи, была потрясена и обескуражена его упорством, но в то же время всей душой понимала его. Ему, единственному сынку известного ученого, академика, везде и всюду принятому с распростертыми объятиями, обаятельному, веселому парню и завидному жениху, с появлением Нади приходилось довольствоваться задним планом. Впереди везде была Надя. Самолюбивый и гордый, он, конечно же, не мог оставаться только мужем при восходящей звезде. Зная все это, Надя тем не менее продолжала убеждать себя: «Нельзя ни в коем случае допустить, чтоб он уезжал!» И, переступив через свое собственное «я», попробовала испытать последнее средство. Она подошла ж нему и взяла из его рук книгу, которую он уже укладывал в свой чемодан, потом развернула его лицом к себе и с глазами, полными слез, сказала проникновенным голосом, полным затаенной тоски:

— Я поняла тебя, милый, ты не любишь меня больше, поэтому тебе так легко оставить меня. Скажи честно, ведь ты никогда не лгал женщинам, даже разлюбив их.

Такой разговор он не предвидел и не был готов.

— Это запрещенный удар, так нельзя! Это нечестно! Ты знаешь, я очень люблю тебя. Как ты мне сказала однажды про своего Ромео? «Больше, чем жизнь свою, больше всего на свете». Но я был полным идиотом, когда считал, что моя любовь найдет у тебя ответ. Ты сама по себе. «Кошка, которая ходила сама по себе», — помнишь у Киплинга, твоего любимого.

— Это что, развод?

— Что ты! Нет, и ничего подобного. Ты совсем отказываешься меня понимать! Я хочу, чтобы ты меня хотя бы уважала, если не можешь любить, «желание славы», как у Пушкина!

— Неправда! Я люблю тебя, и ты это прекрасно знаешь! Но что же мне делать, если музыка занимает столько места в моей жизни, а ты пользуешься этим и бросаешь меня, — уже вполне искренне разрыдалась Надя, чувствуя нестерпимую жалость к себе.

— Ты сама не веришь в то, что говоришь, с укором произнес Володя, целуя ее мокрые глаза.

— В классовой борьбе все средства хороши… — прошептала она и, слегка приподняв голову, перехватила его губы, вложив в свой поцелуй всю страсть и призыв своего молодого прекрасного тела.

Володя с силой пнул ногой чемодан с книгами, схватил Надю и увез на дачу продолжать медовый месяц.

Воскресное утро следующего дня было необычно теплым и солнечным.

— «Бабье лето», — с грустью сказала Надя, отворяя окно в сад.

Володя допивал свой кофе, когда она подошла сзади к его стулу и обняла за шею, целуя в висок, где начинали виться его русые волосы.

— Поезжай! Я буду ждать тебя хоть три года и дай Бог, чтобы все было так, как ты себе замыслил! — горячо проговорила она. А сердце ее сжалось и тоскливо заныло от того, что вспомнила Клондайка: «Я ждал тебя четыре с лишним года». — И я могу ждать.

Володя собрался быстро, остерегаясь перемены в ее настроении. Он живо почувствовал, что не сможет уехать без ее на то доброй воли. И уже в среду Надя со Львом провожали его во Внуковский аэропорт. Вместе с ним летели двое сотрудников по работе, и плакать Надя не осмелилась, хотя и очень хотелось. Серьезно огорченный ее расстроенным лицом, Володя поставил чемодан прямо на заплеванный пол и обнял, притянув к себе.

— Я никак не думал, что тебя так опечалит мой отъезд, — с сожалением проговорил он, целуя ее. — Я был уверен…

— В чем? В чем ты был уверен? Это я уверена, что ты совсем меня не любишь! — дрожащим от обиды голосом возразила Надя, освобождаясь от его рук.

— Милая, ненаглядная! Разве можно тебя не любить? Да и кто же уживется с Коброй, не любя ее? — шепнул ей Володя, чуть насмешливо и очень по-доброму.

Наконец объявили посадку, и Алексей Александрович поспешил распрощаться. Плачущую Надю усадили в машину на заднее сиденье, и она могла вдосталь наплакаться на плече у Льва. Шофер Алексея Александровича, Митя, разбитной и нагловатый парень, не удержался и спросил с ехидцей:

— Надежда Николаевна, вам сколько лет?

— Я недоношенная, маму испугало начало коллективизации в моем селе.

О чем она так горько плакала? Об одиночестве, какое ожидало ее? Не только. Еще и от обиды:

«Черствый эгоист, вот Клондайк никогда не оставил бы меня. Он умел рисковать во имя любви даже там, в проклятом Заполярье, рискуя лишиться своих погон, таскал письма. А у этого, глаза жесткие, насмешливые, упрямые и в музыке не смыслит ничего».

И досада брала на себя, что так скоро опять полюбила горячо и преданно, как «тогда», несмотря на то, что клялась Богу и себе в единственной, навеки вечной любви.

«Плакать с утра среди недели — плакать будешь до воскресенья», — сказала ей когда-то тетя Маня, и примета эта неожиданно оправдалась.

— Мне не нравится состояние вашего голоса, Надя, — сказала ей Елена Клементьевна. — У вас быстро устает голос, появляется эдакая легкая хрипота, заметила я в последнее время. Это не нормально. Выглядит как несмыкание связок. Я решила показать вас Петрову.

— Может быть, у меня короткое дыхание? — предположила перепуганная насмерть Надя. Она и сама заметила, что к концу занятий голос ее уставал, но, боясь правды, старалась не думать об этом.

— Нет, ничего похожего. Дыхание у вас прекрасное… Это связки. Типичное несмыкание связок.

Надя знала, что Петров — известный всему студенчеству вокалистов отоларинголог, непревзойденный специалист по голосовым связкам. Все певцы и певицы консерваторские, гнесинские и музыкального училища при консерватории лечились только у него.

«Что это может быть со мной? Должно быть, я много плакала эти дни», — гадала Надя, направляясь в его кабинет с запиской от своего педагога. Она упорно не желала знать истину.

Профессор Петров, обходительный и приветливый мужчина в годах, с добрыми, усталыми глазами, прочитав записку Елены Клементьевны, усадил Надю в кресло. При помощи целой системы зеркал он внимательно осмотрел ее горло. Надя видела, как постепенно с лица его стиралась дружелюбная улыбка, оно стало напряженным и озабоченным. «Сейчас он спросит, курю я или выпиваю». Но ничего подобного он не спросил, а то, что спросил, заставило ее похолодеть от страха: