Чтение онлайн

— Чего в городе делал?

— Всякие дела накопились, отпуск оформлял в управлении.

— Отпуск! — неприятно поразилась Надя. — Как отпуск? — и замолчала, прислушиваясь к бесу, который, тут как тут, зашептал: «Ну что, дура! Будто не знаешь, что он вольный и у них большие отпуска? Теперь на Новый год будет гулять с нарядными девушками. Разве оставят такого одного? Повиснут пиявками». Но Надя властно остановила его болтовню: «Пошел прочь».

Невдалеке уже чернели трубы пекарни.

— Ну, ладно, — сказала она усталым от борьбы с бесом голосом. — Ты не ходи дальше! Увидимся! — и хлестнула вожжей лошадь по спине.

— Нет, погоди, Надя! Я же вижу, что ты расстроена и понимаю почему. Но мне действительно надо ехать. Хоть заочник, но раз в году нужно появиться. Ты ведь не против…

— Нет, конечно, я понимаю, — и, окончательно наступив бесу на горло, с горьким вздохом сказала: — Я буду все время думать о тебе. На Новый год мне будет очень тоскливо, ты помни это!

— Тогда я вообще не поеду, — упавшим голосом сказал Клондайк.

— Не говори ерунды! — строго прикрикнула на него Надя.

— Я еще дежурю в последний раз перед отпуском, зайду проститься.

— Обязан зайти проверить хлеборезку.

— Как твой учитель? — и дотронулся своей теплой рукой до ее щеки.

— Как дежурный офицер, начальник режима, — и, еще раз стеганув Ночку, пустила ее во всю прыть.

«Ведь это не я, это опять мой бес ему так ответил. Мой бес— моя ревность, моя злоба, моя гордыня, моя ненависть. Разве я могла бы так? Я сказала бы: приходи, любимый мой, желанный мой, единственный. Я буду ждать тебя. Но бес заартачился!»

На следующий день ее ждало большое разочарование. На пекарне, куда она отправилась пораньше, надеясь до отбоя управиться с хлебом и отправить своих помощниц в барак, с утра была санитарная чистка, и, когда подъехала Надя, тесто только разделывали. Пекарня пополнилась двумя новыми рабочими: появился кочегар, молчаливый и насупленный эстонец Эльдар Уго, и водовоз, но все равно работа была очень напряженной. Поговаривали, что контингент заключенных непомерно разрастался, и пекарня справлялась с трудом. Хлеб придется возить с хлебозавода из города. Надя мало прислушивалась к таким разговорам, уверенная, что скоро будет свободной.

Случилось так, как она и опасалась. Хлеб она привезла поздно, и, когда ударили отбой, у хлеборезок еще был непочатый край работы. Коза-Антонина тоже помогала из последних сил. Втыкала лучинки в довески и считала пайки, которые со скоростью автоматов швыряли с весов девушки. Вскоре Валя заметила, что Коза стала ронять на пол довески, ее прогнали отдыхать в комнатуху. Радио уже давно смолкло, когда застучали в тамбуре ноги, и три начальника ввалились в хлеборезку. Коротенькая мартышка-опер, новый режимник и Клондайк.

Хлеборезки отложили ножи и встали по стойке «смирно». Опер настороженно и недоверчиво посмотрел на них, окинул взглядом хлеборезку и, оставляя следы на полу, ринулся в комнатуху, будто там могли прятаться беглые каторжники или, по крайней мере, ждала засада.

— Кто здесь лежит? — спросил он, увидев спящую мертвым сном Козу. Валя немедленно подскочила к нему и начала бойко объяснять. Коза проснулась и, увидев рядом с собой грозную физиономию опера, поспешила встать. Позже, открывая свой беззубый черепаший рот, она, покатываясь со смеха, рассказывала: «Открыла глаза и не соображу сразу, где нахожусь, увидала Кума и решила: попала в ад и сам черт меня к ответу призвал, за мои земные грехи».

Оставив Козу в полуобморочном состоянии, он вернулся к лоткам и провел рукой по полкам, проверяя пыль. Потом положил на весы несколько паек и внимательно проверил гири.

— Почему работаете по ночам?

Надя ответила.

— Громче отвечайте, пожалуйста, не цедите сквозь зубы.

Бес уже водрузился на левое плечо и бросил в ее глаза горсть таких злобных искр, что опер повернулся к улыбающейся Вале, не стал связываться с бандиткой. Обхамив его, она оказалась бы в; карцере опять, но с такими злобными глазами могла наговорить, такое, что сделало бы его посмешищем среди своих сослуживцев и зечек. Наконец, вдоволь наследив, они направились к двери. На Клондайка она даже не взглянула ни разу. Только спину его обдала горьким презреньем. Бес пропал, сказав напоследок: «А ты что вообразила себе? Охранник, пес!» Стоя навытяжку, соляным столбом перед своим возлюбленным, Надя еще раз испытала жгучее чувство унижения, подогреваемое бесом, и мысленно поклялась себе: «Никогда, никогда, ни при каких обстоятельствах, пока я за проволокой, я не буду унижена, как женщина. Только на равных! Никакой слабости». Дина Васильевна сказала ей однажды:

— Ты уже взрослая, Надя, и девушки в твоем возрасте мечтают о мужьях. Но тебе предстоит выполнить другое назначение в жизни. Бог дал тебе голос и подчини свою жизнь исполнению его воли. Я научу тебя заклинанию, которое спасет тебя от ненужных, опустошающих душу и тело связей. Повторяй за мной: «Я высшее создание, человек! Мною руководит великий разум. Я в совершенстве владею своими поступками. Мое тело подчинено мне, и только мне. Первородный инстинкт мой молчит». Сказав так, ты сразу почувствуешь себя сильной, и это поможет тебе освободиться от пагубной слабости.

В то время ей не нужно было никаких сдерживающих заклинаний. Наоборот, больше чувства в пении, больше страсти! Но теперь было другое. Она полюбила всем сердцем, всей душой, всем своим существом не вопреки разуму, а прекрасно сознавая за что: за доброту, за волнующую красоту, сочетавшую в себе нежность и мужество. За то, что, избрав ее из сотни других, не менее красивых, оценил ее гордость и достоинство и, уважая ее волю, разрешил быть госпожой положения. Теперь она нуждалась в надежной защите от самой себя, от своих непредсказуемых поступков.

Перед самым подъемом Клондайк бросил своих спутников и еще раз прорвался в хлеборезку. Надя была вежливой и холодной весталкой, ледяным голосом пожелав ему счастливого пути. А он не рискнул при Вале и Козе сказать ей, что можно было быть поприветливее, поласковее.

— Он ее за муки полюбил, она его за состраданье к ним, — с насмешкой сказала Валя ему вслед.

— Фрау фон Шлеггер, прекратите подавать реплики с галерки, — рассердилась Надя.

А Коза, так и не успев очерстветь за время своей долгой отсидки, мечтательно сказала:

— Он похож на молодого Байрона.

Коза была счастливой находкой для хлеборезок. Услужливая и доброжелательная, всегда с улыбкой на своем беззубом, козьем рте, появляясь утром с котелками из столовки, она вносила с собой веселое оживление. Глядя на нее, Надя часто задавала себе вопрос: «Какая же должна была быть Коза, когда называлась Антониной Васильевной Смирновой и было ей 20 лет, как мне?» Благодаря ее помощи хлеборезки успевали нарезать хлеб до полуночи, а иногда даже до отбоя, если не было мелких штрафных паек. Но теперь Наде не хотелось рано отпускать их и оставаться одной со своей тоской. Она никого не ждала, никуда не спешила.

Незадолго до Нового года Надя получила посылку из дому, о чем радостными возгласами оповестила ее Коза. В посылке, кроме продуктов, кое-какие вещи и цигейковая шапка с длиннющими ушами. «Это для Козы, — сразу решила Надя. У нас таких никогда не было. Дина Васильевна прислала». Шапок меховых она не носила и вообще старалась одевать голову легко, следуя тети Маниной поговорке: «Держи голову в холоде, брюхо в голоде, а ноги в тепле — и здоров будешь». В обертке шоколадной плитки была записка от Дины Васильевны, всего несколько строк: