Чтение онлайн

Французская революция считается наследницей Просвещения. Свой непреложный долг ее деятели видели в борьбе против «тиранов» старого порядка и их приспешников. Революция превозносила античную культуру, воспроизводила ее мотивы, прославляла Брута и его кинжал. Непримиримая борьба с абсолютизмом велась путем мобилизации народных масс и очистительных убийств. Публичное действие преобладало над тайным коварством, идеологическое влияние которого равнялось нулю. Понятно, следовательно, что отравления в это время почти полностью исчезли из политического пейзажа. И все же исчезли не совсем, поскольку они продолжали оставаться полезными в интенсивной идейной борьбе, противопоставлявшей сторонников и противников нового порядка.

Даже при том, что источников мало, можно сказать, что список предполагаемых жертв отравлений, загубленных местными и иностранными сторонниками Старого порядка в течение революционного десятилетия, весьма невелик. Во время Революции проливали в основном кровь, а не яд. В 1797 г. во цвете лет скончался генерал Гош, и эта неожиданная смерть породила слухи. Если же говорить о народе, то есть всего лишь один несчастный Гамен, слесарь, смастеривший пресловутый железный шкаф, в котором нашли компрометировавшие короля документы. Гамен утверждал, что Людовик Капет и королева отравили его, дабы избавиться от неудобного свидетеля. Причем это обвинение не инкриминировалось ни Людовику XVI, ни Марии-Антуанетте во время их процессов. Оно возникло только в 1794 г., когда один депутат Конвента принялся разоблачать «преднамеренную жестокость» «тирана» по отношению к человеку скромного происхождения, заключавшуюся в отравлении. Человек скромного происхождения явно сам присочинил всю историю, дабы избежать упреков в служении «тирану». Расчет оказался правильным: Конвент назначил слесарю компенсацию, начиная со дня «отравления». Вспомоществование оказалось существенным; Гамен прожил еще долго.

Роялистская пропаганда, со своей стороны, также не пренебрегала аргументом использования яда во имя очернения революционеров. Самым ярким эпизодом явилась история смерти Людовика XVII. В задачу данной книги не входит подробный анализ этого загадочного дела. В течение долгого времени оно притягивало к себе внимание историков, поскольку не существовало ответа на вопрос, кем был умерший в июне 1795 г. мальчик. Сегодня спорный вопрос можно считать разрешенным: это в самом деле был сын Людовика XVI и Марии-Антуанетты. Обстоятельства его смерти положили, между прочим, начало борьбе мнений гораздо менее известной, но очень показательной. Роялистские круги распространяли идею, что, независимо от того, шла ли речь о Людовике XVII или нет, заключенного в Тампле ребенка отравили. Эта подробность добавлялась к описанию отвратительных условий, в которых революционная Парижская коммуна содержала предполагаемого королевского сына. Какой-то депутат якобы громко произнес в стенах Конвента: «Освободить Францию от сына Капета надлежит аптекарю», а Робеспьер посулил огромную сумму тому, кто предоставил бы подходящий медленно действующий яд. 8 июня 1795 г. мальчик в Тампле умер, и уже на следующий день по приказу властей состоялось вскрытие тела, результаты которого опубликовали в официальной газете «Монитёр». Тем не менее уже неделю спустя появилась обвинявшая Конвент брошюра. В ней одному из депутатов приписывалось восклицание: «Поклянемся же в неумолимой ненависти ко всем королям, даже если бы нам пришлось применить против них самое изощренное средство, которое существует в природе – яд!» Анонимный автор утверждал, что в Конвенте насчитывалось достаточно медиков и химиков, знавших неопределяемые яды. В этом смысле в противоположность знаменитой формуле, с которой послали на эшафот Лавуазье, оказывалось, что республика нуждается в ученых. В тексте говорилось также, что конец заключенного ускорило блюдо шпината. Пущенный слух объединял противников Революции, и в 1796 г. он снова всплыл в анонимном сборнике, происходившем из роялистских кругов; теперь речь шла о нескольких попытках отравления.

С событиями июня 1795 г. связана еще одна подозрительная смерть. Доктор Дезо, которому поручили осмотреть предполагаемого дофина незадолго до его смерти, через короткое время неожиданно умер. А между тем этот врач лечил наследника трона еще до Революции и хорошо знал мальчика. Немедленно возник слух, что Дезо не мог не увидеть, что прослушанный им в Тампле пациент не дофин. Настоящего принца якобы подменили, а врача устранили, чтобы эта правда не вышла на свет. Причем, хотя версия, что наследник погибшего короля умер, устраивала не только революционеров, но и братьев Людовика XVI, клеймили и обличали только первых.

И все же приходится признать, что тема отравления не занимала большого места в контрреволюционной пропаганде. Дело в том, что самые страшные преступления, которые инкриминировали Революции, преступления, вызывавшие гнев и отвращение, совершались открыто. Нож гильотины стоил всех кубков с ядом.

Может показаться странным, что истории Наполеона и его сына включены в эту главу. Однако, хотя эти персонажи умерли соответственно в 1821 и в 1832 гг., все, что с ними связано, восходило к идейным спорам времен Революции. Кроме того, к знаменитому императору имеет отношение древний миф об отравлении героя, которого невозможно победить на поле сражения. Здесь обнаруживается классическая схема, противопоставляющая добродетель пороку тех, кто служит тирании.

Горячие споры о том, отравили ли Наполеона на острове Святой Елены, или он умер от желудочного заболевания, ведутся до сих пор. В статье «Остров Святой Елены» современного «Словаря Наполеона» Жана Тюлара тезис об отравлении отвергается, а канадский исследователь Бен Вайдер защищает его. Однако вопрос о том, как именно подавалась информация о смерти императора, является важным. По правде сказать, творцы мифа о Наполеоне не уделяли слишком большого места обстоятельствам его конца. Причиной, возможно, являлось то, что смерть от яда совсем не обязательно способствует возвеличиванию полководца. Главная задача апологетов Наполеона состояла в сотворении образа мученика реакции, которая обрекла его на смерть. Они обращали внимание на непереносимый климат острова (своего рода естественный яд), отсутствие необходимого лечения, суровость местных английских властей, тоску и даже истощение.

Тем не менее сомнения, касающиеся причин смерти императора, появились сразу после его смерти. В Париже говорили то ли о расстреле, то ли о падении с высокой скалы, то ли о бурной ссоре. Отчет о вскрытии оживил версию отравления, поскольку в нем отмечалось изъязвление желудка. Впоследствии этот факт подтвердили люди, находившиеся рядом с Наполеоном в ссылке. В мемуарах генерала Ламарка можно прочесть следующее: «Все верили, что императора отравил губернатор сэр Хадсон Лоу». И в другом месте: «Сегодня [декабрь 1821 г. ] кажется очевидным, что император скончался от нездорового климата, под гнетом горестей, пренебрежения, обид и лишений всякого рода, которые его вынудили претерпевать». Ламарк отмечал также, что, по мнению Монтолона, англичане не отравили Наполеона, а убили плохим обращением. Ирландский врач О'Мира, которого губернатор отослал с острова, потому что он слишком сблизился с пленником, публично заявил в декабре 1818 г., что если бы он следовал приказам Лоу, то император был бы уже мертв. Однако желание раз и навсегда покончить с побежденным врагом никогда не оставляло Бурбонов. Особенно это касалось графа д'Артуа, будущего Карла X. Согласно Монтолону, Наполеон считал, что наемные палачи графа пытались его убить еще на Эльбе и стали бы искать в любом месте, поэтому бежать, например, в Латинскую Америку не имело смысла. Какое оружие использовали убийцы, не уточнялось. А отравления Наполеон боялся, еще находясь на вершине власти. После первой встречи с Лоу пленник якобы сказал, что его тюремщик похож на полицейского-сицилийца, которого следует опасаться. Император жаловался, что ему подавали сомнительное вино, и анализ действительно показал наличие окиси свинца. Вайдер делает предположение, что отравление Наполеона без ведома англичан организовали французские Бурбоны, дабы закрыть проблему раз и навсегда. – Для этого они якобы воспользовались услугами графа де Монтолона, который, в свою очередь, мстил августейшему пленнику за связь с его супругой (владевшей, к слову сказать, записками маркизы де Бренвилье). Находясь рядом с императором, Монтолон, начиная с 1816 г., постепенно травил его мышьяком. Естественно, что потом он пытался переключить внимание на Хадсона Лоу, однако на самом деле Англия опасалась как раз оживления бонапартизма в случае смерти «Людоеда», после того как его вынужденно покинули все действительно верные люди. Как бы то ни было, французские власти объявили смерть Наполеона естественной, а Карл X в 1825 г. весьма любезно принимал Хадсона Лоу. Это питало молву, направленную не столько на Бурбонов, сколько на англичан.

На самом деле, возможно, что изъязвление желудка происходило от рака. В любом случае следует отвергнуть тезис об отравлении мышьяком, основанный на анализе волос Наполеона. В свое время их привез лакей Новерра, а потом унаследовал швейцарский промышленник Фрей, который и установил в них ненормально высокое содержание мышьяка.

Вайдер полагает, что отравили также и сына Наполеона. Его воспитывали при венском дворе, намеренно тщательно изолируя от отца. Однако Орленок оставался надеждой бонапартистов. Герцог Рейхштадтский печально окончил свои дни 22 июля 1932 г. двадцати одного года от роду. Обстоятельства его кончины вполне позволяли думать о яде, который ввел дантист или которым отравили дыню. Его смерть ликвидировала возможность реставрации империи во Франции, впрочем, в 1832 г. и без того весьма маловероятной. Тем не менее Луи Филипп, чьим интересам кончина Орленка отвечала больше всего, предпочел обвинить Меттерниха, это воплощение контрреволюции. Даже король Баварии Людвиг I осмелился поинтересоваться у австрийских представителей, от естественных ли причин умер герцог Рейхштадтский. Самое малое, что инкриминировали Меттерниху, это запрет молодому человеку отправиться лечиться в Италию из-за того, что венское правительство опасалось объединения вокруг него стонавших под австрийским сапогом регионов. И все же Хофбург совсем не походил на двор Борджиа, австрийский канцлер не имел никаких оснований оказывать услугу французскому королю-гражданину, с которым не ладил, а слабое здоровье больного туберкулезом юноши делало бессмысленным ускорение его смерти. Она и так наступила достаточно быстро.

Все сказанное отнюдь не мешало ссылаться на яд как тем, кто победил Революцию и Империю, так и их врагам, сторонникам свободы. Возможно, в каких-то случаях эта версия порождалась стремлением сопоставить Наполеона с Александром, как это делал Шатобриан. Впрочем, такой подход не очень характерен для текстов того времени, да и сам факт выглядит мелковатым в масштабах наполеоновского эпоса. Согласно Монтолону, Наполеон говорил, что ему следовало бы погибнуть во время московской битвы. Такой конец приравнял бы его к Александру. Из чего следует, кстати, что император не верил в отравление македонского завоевателя.

От великого века Людовика XIV до века великого императора Наполеона использование яда в политике не прекращалось. Однако дел, в которых токсическое оружие применялось реально, помогая завоевать или удержать власть, оказывалось гораздо меньше, чем дел, в которых яд действовал только в политическом языке в виде упреков, намеков и обвинений. Отравление сохраняло свой статус отвратительного преступления, подтвержденный, в частности, ордонансом 1682 г. Оно как и прежде ассоциировалось с тиранией. Во времена Людовика XIV правительство боролось с отравителями в целях очищения королевства. Сожжение отравителей на костре становилось своего рода символом такого очищения. Однако впоследствии употребление яда утрачивало демоническую окраску, становилось банальным, поскольку все больше теряло связь с колдовством, порчей, магией. Борьба с этим преступлением оставалась актуальной, но теперь оно затрагивало, в первую очередь, частную жизнь. Никакие мелкие козни не могли пошатнуть крепнувшее государство или нанести ущерб общественному благу.

Хроника политических отравлений долгое время выглядела весьма скудной, однако мы наблюдали внезапный взрыв в первые годы наступившего века. В последние двести лет многие страны переживали серьезные институциональные изменения. Распространявшаяся демократия постепенно цивилизовала нравы политических элит; центры власти перемещались от дворов, предающихся интригам и полнящихся слухами, к правительствам и парламентам, где действуют правила, а политическая борьба введена в строгие рамки.