Чтение онлайн

Митридат VI Евпатор, имевший иранское происхождение, рано столкнулся с преступлением. Его мать подстроила убийство мужа «друзьями царя». Правда, Митридата IV Эвергета не отравили, а закололи холодным оружием. Сыну и наследнику царя было тогда 12 лет. Митридат бежал в горы, вынужден был скитаться, но через шесть лет возвратился к власти. Он стремился изгнать из Азии римлян и разгромить их местных союзников, царей Каппадокии и Вифинии. В 89 г. до н. э. Митридат начал длительную войну против Рима. Добиваясь союза с греческими полисами, он демагогически превозносил их исконную свободу, которую сам же стал нарушать, как только они ненадолго перешли на его сторону. Для того чтобы победить царя Понта, римлянам понадобилось целых три военных кампании. После того как Лукулл, а вслед за ним Помпеи завоевали владения упорного противника, Митридат умер в Крыму, в городе Пантикапее.

Обстоятельства смерти понтийского царя определенно связываются с ядом. Можно даже сказать, перефразируя знаменитую формулу Клемансо по поводу генерала Буланже, что Митридат умер так же, как и жил: отравителем. [5] Вернее – хотел умереть. Источники, литература, научные исследования свидетельствуют, что в момент, когда побежденному монарху угрожала опасность попасть в плен к собственному сыну, он не смог отравиться, т. е. умереть, как считалось в античной традиции, легко и достойно. Царь вынужден был просить человека из своей охраны нанести ему смертельный удар. Сказался долговременный прием противоядия, а вслед за ним токсинов малыми дозами. Вместе с Митридатом якобы умерли две его дочери, потребовавшие яду, который незамедлительно оказал свое действие. Известно, что понтийский правитель и прежде использовал аналогичное средство для «освобождения» от плена женщин своего окружения, с переменным, впрочем, успехом. По его поручению им доставлялась отрава. О двух таких случаях рассказали соответственно Плутарх и Аппиан. Возможно, впрочем, речь у них идет об одном и том же эпизоде, хотя место действия и характер родства женщин с Митридатом в их повествованиях разнятся. В общем, этот человек великолепно знал яды и лекарства от них.

Источники донесли до нас немало сведений о своеобразном гении знаменитого царя Понта, все знавшего об отравляющих веществах и умевшего предохраняться от них. Гораздо меньше мы знаем о том, как он использовал эти знания для совершения политических или семейных убийств. Такие факты, впрочем, имеются. В одной из резиденций монарха победивший его Помпеи обнаружил якобы составленный самим правителем список подобных деяний. Считается, что около 100 г. до н. э. Митридат пытался отравить свою сестру Лаодику или организовал ее отравление. Лаодика отомстила ему тем же. Правитель расправился со своим племянником Ариаратом (место которого на каппадокийском троне занял собственный сын царя Понта), и, наконец, с Алкеем из города Сарды. Что касается последнего, то он имел неосторожность обогнать обидчивого монарха во время конных соревнований. Такого рода «преступление» можно вообразить только в тираническом режиме, где носитель власти не приемлет даже малейшего сомнения в своем верховенстве и коварно мстит, вопреки здравому смыслу. Таким образом, знание pharmakaпозволяло Митридату как защищать свое могущество, так и атаковать. У Аппиана Александрийского (II в. н. э.) сказано, что царь Понта знал все яды, которые можно подмешать в пищу. Он мог использовать их против других, но мог и защитить от них самого себя.

В 112 г. до н. э., после смерти отца Митридата VI, Понтийское царство потрясли волнения. Еще раз это случилось в 87 г. до н. э., возможно, в результате заговора, организованного Римом. Не исключено, что эти события, а также покушение на возвратившегося из скитаний царя его сестры и супруги Лаодики посеяли в душе монарха страх перед насильственной смертью. Он стал искать неуязвимости и добился ее благодаря наблюдениям и опытам. По рассказу Плиния Старшего, Митридат имел обыкновение каждое утро натощак принимать лекарство, приготовленное из двух сухих орехов, двух ягод инжира, двух листиков руты, смешанных с кровью утки. Царь собственной рукой переписал рецепт, породивший столько комментариев. Он на самом деле полагал, что кровь понтийских уток, вскормленных на ядовитых растениях, несла в себе иммунитет и способна была служить противоядием. Считалось, что прием смеси нейтрализует действие отравляющих веществ, которые тоже принимались ежедневно, с целью появления сопротивляемости к ним. Именно этот антидот, обогащенный еще пятьюдесятью четырьмя ингредиентами, позже получил имя своего царственного изобретателя. Он был хорошо известен не только Плинию Старшему, отрицавшему действенность препарата. Гален писал о нем в трактате De anti-dotis,его знали арабские врачи, еврейский ученый XII в. Моисей Маймонид. В XVI в. о «митридате» упоминал знаменитый французский врач Амбруаз Паре. Антидот долгое время прописывали средневековым государям. Имеются свидетельства, что в 1439 г. он содержался, например, в дижонских аптеках, а значит, доходил и до более широкой клиентуры.

Итак, знание токсикологии, которым обладал царь Понта, ценное само по себе, имело еще и утилитарный аспект. Однако помимо всего прочего, оно демонстрирует нам определенное отношение к природе, которое невозможно отделить от понимания политики. Считалось, что правителю подвластно все, включая природу. Плиний Старший напоминал, что понтийский монарх приказывал собирать информацию о природе своих владений, богатой ядовитыми растениями, минералами и животными. Одно время ему была подвластна даже и мифическая Колхида. Феофраст отмечал, что в Гераклее Понтийской произрастал самый лучший аконит. Согласно Плинию, Помпеи обнаружил в архиве дворца Митридата целую библиотеку заметок и рецептов. Он приказал своему врачу, вольноотпущеннику Ленею, разобрать их, классифицировать и перевести. Так было положено начало изучению лекарственных растений в Риме. Царя Понта интересовало именно двойное действие pharmaka,лекарств и ядов одновременно. Стремление понять свойства веществ, которые могли приносить организму и пользу, и вред, а потом использовать эти свойства, намного превосходила у него желание упрочения власти. Оно составляло часть концепции господства над миром через проникновение в тайны природы. А эта концепция, в свою очередь, сближала Митридата с колдовством и волшебством. В конце XIV в. это увидел поэт Эсташ Дешан, приписывавший смерть царя его склонности к колдовству (с которым связывались отравления) и гаданию. Начиная с I в. новой эры в понтийском регионе распространились амулеты, которые якобы делали людей неуязвимыми для яда. Носившие их верили, что, обращаясь к «царю царей» (как называли Митридата VI), найдут нематериальную защиту от отравителей.

Жан де Малейси, написавший книгу «История яда», главу, посвященную Митридату, назвал «Царь Понта, царь ядов». Формула верна в том смысле, что царь Понта в высокой степени овладел знаниями о токсических веществах. Вместе с тем неверно думать, что он правил с помощью яда. Этот монарх использовал множество других средств борьбы как внутри государства, так и против внешних врагов. Например, в 88 г. до н. э., воюя против римских провинций Вифинии и Каппадокии, он устроил резню 80 000 живших там римлян. Засвидетельствовано, что Митридат всегда носил на поясе, как меч, мешочек с ядом. Редкие отравляющие вещества хранились в его сокровищнице, и мы не знаем, было ли это удовлетворение страсти познания или устрашающий арсенал. Так или иначе, власть и яд в данном случае оказались беспрецедентно близки друг к другу. Неуязвимость царя к яду, ставшая результатом воли и знания, отличала его от других непобедимых властителей, которых могли одолеть лишь отравители. Однако становился ли понтийский правитель от этого более почитаем? Или же, наоборот, вставал в ряд с государями-тиранами, злоупотреблявшими властью, о смерти которых Боккаччо в трактате De casibus virorum illustrium(«О злосчастьях знаменитых мужей») писал как об уготованном Провидением освобождении? Очень может быть, что именно любознательность Митридата послужила примером царю Мавритании Юбе II, сочинившему трактат о молочае. Не исключено, что она вдохновляла султанов, которые, если верить итальянцу XV в. Антонио Гвайнерио, писавшему со слов берберского врача, постоянно принимали яд в небольших дозах, дабы обрести неуязвимость, как Митридат. Однако все подражатели царя Понта жили на Востоке, нравы которого не одобрялись на Западе. На взгляд европейца, он воплощал в себе тип дурного правителя. И разумеется, «римская пропаганда», в которую включились и авторы-греки времен империи, изображала Митридата не царем-ученым, а тираном-отравителем и жертвой отравления; врагом «гражданских свобод», которые якобы защищал от него Рим.

Иудея эпохи эллинизма описана Иосифом Флавием, еврейским историком I в., произведения которого дошли до нас на греческом языке. По его свидетельству, в ней уже не наблюдалось неприятие отравления, свойственное древним евреям. Возможно, страстно поносимая во II в. до н. э. «культура власти» Селевкидов в конце концов распространилась на местное политическое сообщество. Из «Иудейских древностей» Иосифа Флавия мы узнаем о нескольких случаях отравлений, имевших место в кругах политических элит. В I в. до н. э. Иудейское царство вошло в орбиту римского влияния. Покорность Риму и компромиссы с ним вызывали сильное недовольство в стране. Отец Ирода Великого Антипатр был весьма дружественно настроен по отношению к Цезарю, которому помогал в Египте. Оппозиция во главе с Малихом отстаивала более независимую политику. Кроме того, Малих понял, что римляне собирались поставить Ирода на место его отца. Убийца вдохновлялся, таким образом, одновременно «патриотизмом» и жаждой власти. После первой неудачной попытки Малих достиг своей цели, подкупив виночерпия Гиркана, еще одного придворного, которому предстояло принимать у себя и угощать жертву. Антипатр погиб, а его сын обвинил виновного, притворившегося, что скорбит. В конце концов Малих погиб от кинжала не без помощи римлян. Следует отметить, что в данном случае яд употреблял как раз тот претендент, который требовал верности политическим традициям евреев, а не те, кто ее нарушал. При этом убийца без колебаний использовал оружие «язычников».

При дворе самого Ирода Великого также применяли яд. У царя Иудеи, возмутившегося в свое время убийством отца, были сыновья. Он назначил наследником старшего из них, Антипатра, который в борьбе с соперниками использовал те же методы, что и Малих. Яд, по примеру эллинистических дворов, служил ему не для защиты идеи, а для утоления жажды власти. Царский сын не желал ждать, пока природа сделает свое дело и расчистит ему путь к трону. Антипатр лелеял замысел убийства отца, раскрытый случайно, вследствие гибели его сводного брата Ферора. Последний, в свою очередь, стал жертвой любовного напитка, поднесенного ему арабской служанкой его жены. Маловероятно, что Антипатр имел отношение к покушению на брата, разрушившему его коварные замыслы. Скорее всего, если Ферор и в самом деле был отравлен, он пал жертвой женских интриг, в которых чары классически соседствовали с ядом. Сестра Ирода Саломея обвинила его жену Мариамну в намерении отравить монарха с помощью подозрительного напитка. Кончина Ферора повлекла за собой расследование, принесшее плоды.

Дворцовые прислужницы жертвы допрашивались с пристрастием. Они рассказали о ненависти Антипатра к родителю и о его черном заговоре. Один из рабов подтвердил реальность плана убийства. Антипатр дал Ферору приготовленный египетским врачом яд, дабы отравить Ирода. Ферор, вероятно, согласился, потому что Антипатр предварительно постарался настроить брата против отца. Хитрый замысел позволял погубить сразу двоих: царя и Ферора, которого после отцеубийства неминуемо ждала бы казнь. Если бы первый яд не подействовал, то был бы пущен в ход второй, приготовленный из выделений рептилий. Судьба распорядилась по-другому. После смерти Ферора яд помимо ее воли остался у вдовы. Она рассказала, что на пороге смерти муж попросил ее сжечь отраву, оставив себе чуть-чуть, дабы покончить с собой, если Ирод вздумает ее наказывать. Царь Иудеи заподозрил в сообщничестве еще и свою супругу Дориду, мать Антипатра. У нее тоже якобы имелся яд, который собирались употребить, если яд Ферора не подействует. Ирод удалил Дориду от себя.

Что же касается Антипатра, то он был наказан за свои преступления. Он возвращался из Рима, когда узнал о кончине Ферора и провале своего заговора. Однако он продолжал путь в Иерусалим, устремляясь прямо в львиную пасть. Ирод выдал сына на суд Вара, римского наместника в Сирии. У Иосифа Флавия есть подробный рассказ о процессе Антипатра. Обвинение выдвигалось по закону об отцеубийстве, действовавшему в римском праве. Использовали именно его, а не закон об убийцах и отравителях, потому что в данном случае тяжесть преступления обусловливалась родственными отношениями между виновным и жертвой, а орудия убийства не имели большого значения. В то же время и modus operandiне был проигнорирован, коль скоро удостоверились, что вещество, найденное у супруги Ферора в самом деле являлось смертельным ядом. Его испытали на преступнике, осужденном на казнь. Он умер мгновенно. Несмотря на явное наличие злого умысла у наследника и очевидность улик против него, Ирод колебался. Наверное, он горевал перед перспективой потерять после смерти Ферора еще одного сына. Царь спросил совета у самого принцепса Августа, но тот предоставил ему принимать решение самому. Тогда Ирод приказал задушить Антипатра в тюрьме. Сам он умер несколько дней спустя, в 4 г. до н. э.

Достойное трагедии Корнеля дело Антипатра хорошо иллюстрирует «эллинистическую» аккультурацию еврейской политической элиты в эпоху, когда Иудейское царство оказалось в зависимости от Рима. Филон Александрийский, рассматривая юридические аспекты дела, мог сколько угодно объявлять применение яда более тяжким преступлением, чем убийство с применением силы. Его единоверцы не испытывали больше ужаса перед отравлением. История Антипатра показывает, кроме того, как в монархических династических режимах происходила борьба за власть, как с помощью токсичных веществ ускоряли природный процесс, сохраняя при этом видимость легитимности. Приписанный сыну Ирода план очень замысловат. Он вовлек в заговор своего единокровного брата, возможно убедив его, что злодеяние останется незамеченным. Еще одно важное сведение, которое мы получаем от данного дела, – это вовлеченность в политическую игру женщин, пользовавшихся своими чарами. Они участвовали в дворцовых интригах, где приворотные зелья не слишком отличались от ядов. В рукописном французском трактате об отравителях XVII в., хранящемся в Национальной библиотеке Франции (№ 20766),супруга Ирода приводится в ряду известных женщин-отравительниц, наряду с Медеей и Локустой. И наконец, стоит посмотреть, какова была роль римских покровителей в событиях, происшедших при царском дворе в Иудее. Возникает вопрос, зачем ездил Антипатр в Рим, откуда как раз возвращался, когда разразился скандал? Не там ли подогревались его смертоносные планы? Не выражала ли примененная в деле судебная процедура стремления Ирода проверить лояльность своего могущественного союзника? И не проявилось ли в замешательстве римских властей отсутствие решимости наказать исполнителя политического замысла, родившегося в самых высших сферах и мало достойного римской добродетели? У Иосифа Флавия, историка, тесно связанного с римским двором императора Веспасиана, родовое имя которого – Флавий– он носил, мы не найдем ответов на эти вопросы. Тем не менее они остаются.