Чтение онлайн

Как бы то ни было, отравленный дух витал над эллинистическими тронами. Восточный деспотизм неизменно предполагал использование яда в политике, буквальным воплощением чего стал Митридат. В Средние века сложилась традиция соединять образ деспота-отравителя с «Востоком». Она укоренялась, по-видимому, в эпохе эллинизма, включала в себя наследников царя царей, а вслед за ними – «языческих» монархов, мусульманских халифов, эмиров и султанов. Выстраивалась преемственность от Митридата до Фридриха II Штауфена, каким его изображали враги. Такое соединение не выглядело абсурдным, хотя в большой мере относилось к сфере воображаемого.

Цицерон в своих речах, а затем Плиний Старший утверждали, что ни одна профессия не дает столько отравителей, сколько врачевание. Причем Плиний спешил добавить, что медицина чужда римскому гению, являясь занятием главным образом корыстных и лживых греков. Писатель, конечно, не заключал из этого, что Восток является центром применения ядов. Однако мы видели, какой интерес он испытывал к Митридату и насколько был враждебен к повелителю ядов, который хотел бы быть также и повелителем мира. Царь Понта как воплощение тирана-отравителя, царь Македонии как архетипическая фигура отравленного монарха, принадлежали к тому самому древнему Востоку. Внутри– и внешнеполитические конфликты нередко разрешались там с привлечением токсических веществ, а каждый монарх, кроме того, носил при себе яд на всякий случай. Об этом рассказал в «Истории Рима» Тит Ливии в знаменитом эпизоде о нумидийском царевиче Масиниссе и самоубийстве Софонисбы. Подобно царям Средиземноморья, Масинисса всегда носил с собой яд. Царь Нумидии Сифакс в 203 г. до н. э. потерпел поражение от армии Сципиона Африканского. Царевич, сражавшийся на стороне римлян, увез жену Сифакса, пленную царицу Софонисбу, и женился на ней. Однако его союзники римляне потребовали отдать Софонисбу. Царица не захотела оказаться в руках мстительных римских властей, не забывших, что она дочь карфагенского полководца Гасдрубала. Она предпочла принять яд, который дал ей новый супруг.

Использованию отравляющих веществ в политике очень часто способствовали человеческие страсти. Нередко к этому имели отношение женщины. Происходила ли традиция применения ядов из Греции или с окраин эллинистического мира? В этом мире был ведь свой «восток» – Персия и Египет (хотя географически он располагался на юге). Определенный ответ дать трудно. Греческая мифология, поэмы Гомера столь же богаты историями отравлений, сколь и предания Персидского царства. И все же следует отметить два исключения, возможно, впрочем, отражающие в большей степени идеал, чем реальность. Первый случай – это еврейский мир, до того как он попал в орбиту эллинистического влияния. Veneficiaсвязывались в нем с демоническими силами, и поэтому были запретны для избранного народа. Второй – это классический греческий полис афинского типа. Отравление считалось там несовместимым с демократическим политическим процессом. Но едва режим гражданских свобод уступал место монархическим формам, как распространялось обыкновение отравлять конкурентов и противников. Оно хорошо сочеталось как с функционированием тиранической власти, так и с борьбой против нее. В конечном счете применение яда, по-видимому, нельзя исключить нигде. Изучение отравляющих веществ, являлось ли его целью удовлетворение любопытства или самозащита, в каком-то смысле входило в набор властных ритуалов, если не обязательных, то, во всяком случае, признанных. С этой точки зрения, римский мир выглядел совершенно по-другому. Вырисовывалось противоречие Восток/Запад, которое позже выразилось в строчке Эсташа Дешана: «На Востоке подают такие напитки».Этому противоречию предстояло наложить глубокий отпечаток на европейскую культуру.

Бывает так, что созвучие имен совпадает с внутренним сходством. Известная отравительница времен Нерона Локуста не только носила имя, напоминающее прозвище римских императоров I в. н. э., наследников Августа. В ее биографии было много сходного с тем, что мы знаем о властителях Рима. В их богатой преступлениями жизни, в их нередко подозрительной смерти не раз черпали вдохновение средневековые историки, а затем авторы XVII–XVIII вв. А еще раньше те же сюжеты мастерски излагал Гай Светоний Транквилл. В его замечательном сочинении «Жизнь двенадцати Цезарей», написанном до 122 г., отчетливо продемонстрирована тесная связь между властью и отравлением. В этой, по определению французского историка Ж. Гаску, «анатомии морали» императоров часто говорится об обретении, удержании или утрате власти с участием токсических веществ. Нам неизвестно, отражает ли это сочинение реальное положение вещей или нет. Во всяком случае, щедрые Рассказы о применении правителями яда очерняют их память, дискредитируют режим, становясь символом его злоупотреблений или даже его злокачественной природы. Многословно повествуя об отравлениях, писатель способствовал, таким образом, подрыву авторитета династий Юлиев-Клавдиев и Флавиев.

Светоний служил императорам Траяну и Адриану. Отрицательный образ предыдущих государей позволял также подчеркнуть благотворное правление династии Антонинов, пришедшей к власти в 96 г. Императоры начала II в. якобы отринули порочные обыкновения своих предшественников. Они уважительно относились к сословиям сенаторов и всадников, проявляли умеренность и воздержанность. Им удавалось сочетать эффективность монархии с республиканскими добродетелями, они восстанавливали традиционные римские ценности. Открытый мужественный бой, публичная деятельность на форуме противопоставлялись использованию яда, оружия тайного, коварного и женского, ибо связанного с кухней и с домашним пространством. Видимо, на тех же основаниях римский мир приписывал использование veneriumмиру греческому и объявлял его неприемлемым для себя.

Вместе с тем латинские тексты изобилуют реальными или вымышленными делами об отравлениях. О них писали историки, коллеги Светония, и поэты. Ораторы, такие, как Цицерон, Сенека-ритор, Квинтилиан, посвящали им свои образцовые речи. Достоверные или совершенно неправдоподобные, полные нелепиц случаи применения яда множились, и это считалось признаком кризиса морали. Обычно его датировали концом Второй пунической войны в 202 г. до н. э., победой над Ганнибалом, и объясняли тем, что нравы «развращал Восток». Кризис усматривали также и в сфере власти. Его видели в постепенном вырождении политических режимов, особенно принципата, проявлявшего склонность к тирании.

Для того чтобы понять, как обстояло дело с отравлениями в империи, необходимо обратиться к началу римской истории. Нужно попытаться рассмотреть, какие в отдаленные времена существовали практики в этой области и как смотрели тогда на применение ядов. Это даст возможность проследить, как развивалась ситуация вплоть до эпохи, когда Римская держава восприняла христианство. Задача непростая, потому что странным образом отсутствуют какие бы то ни было обобщающие исследования, на которые можно было бы опереться.

Имя богини Венеры (Venus),согласно мифологии, матери Энея, т. е. прародительницы римлян, этимологически родственно слову venerium,понимавшемуся как любовный напиток.Тем не менее яд, по-видимому, оставался чужд римскому духу. Медея, правда, стала героиней трагедии Сенеки, но она не была латинянкой. Ведя борьбу против грозных внешних противников, Рим, судя по всему, практически не использовал отравления. Подобные методы были противны политическим нравам города. В эпоху Республики преступное употребление яда могло, конечно, иметь место в каком-нибудь частном деле. Однако в этом видели опасный подрыв Устоев общества, каравшийся без промедления.

Вплоть до 509 г. до н. э. в Риме правили цари. Эта эпоха не слишком хорошо известна и обычно не вызывает симпатий. Историки, впрочем, воссоздали ранний период, и, судя по их данным, политические конфликты не разрешались тогда с помощью ядов. Очевидно, что и «изначальное братоубийство» Ромулом Рема не являлось отравлением, которое экономит силы и не проливает кровь.

Итак, изначальное насилие, о котором трактует философская теория Рене Жирара, вряд ли могло выражаться в отравлении. Плутарх, напротив, приписывал мифическому основателю Рима Ромулу борьбу с применением токсических веществ. Он якобы установил законность развода мужа с женой, вытравившей плод. В дальнейшем, хотя некоторые цари являлись настоящими тиранами и демонстрировали произвол, хотя политические нравы были жестоки и позволяли, например, дочерям пускать колесницу прямо на распростертый труп отца, – яд не использовался.

В начале республиканских времен отравления в Риме случались. Однако никаких свидетельств, что они становились оружием в политической борьбе, не существует. В «Законах двенадцати таблиц», принятых в 450 г. до н. э., упоминалось преступление veneficium.Так же как в еврейском и греческом мире, законодательство принимало во внимание реальность. Законы эти сохранились лишь фрагментарно, их восстанавливали по более поздним юридическим источникам. Считается, что меры против venefici – отравителей– содержались в Таблице VIII(впрочем, деление это позднее и искусственное). Поскольку слово veneficiumозначало одновременно колдовствои отравлениеона открывалась статьей о заклинателях. Впоследствии подобное сближение двух обвинений в юридической практике уголовного преследования утвердилось надолго. Оно присуще византийским кодексам Феодосия II и Юстиниана, прошло через средневековое гражданское и каноническое право вплоть до законодательства времен Людовика XIV. В самом деле, еще в 1682 г. королевский эдикт объединял в одну криминальную категорию отравителей и тех, кто наводил порчу. Данное сближение усугубляло вину, ибо соотносило veneficiumс магией, незаконными искусствами. Применение их людьми, стоявшими у власти, воспринималось как скандал уже в языческом мире, и тем большее омерзение оно должно было вызывать после торжества христианства.

Можно сказать, что законодательство середины V в. до н. э. рассматривало отравления, совершавшиеся главным образом в домашнем кругу или, как в Афинах, в рамках медицинской практики. Первое крупное дело имело место в 331 г. до н. э. в консульство Гая Валерия и Марка Клавдия Марцелла. На него обратил внимание Тит Ливии, подчеркивавший, что римский суд впервые рассматривал дело о veneficium.Знаменитый историограф писал, правда, три века спустя, и мог, следовательно, трактовать сюжет не вполне точно. Нужно понимать, что подобное преступление совершалось и наказывалось и раньше, но в частной сфере. Юридического определения его не существовало. На этот раз история, касавшаяся отравления, вышла в публичное пространство. Так случилось не потому, что она касалась политической верхушки, хотя среди погибших были высокопоставленные лица. Дело поразило Рим масштабностью нарушения общественного спокойствия. Число жертв и число виновных оказалось очень велико; было вынесено сто семьдесят приговоров. Определение veneficiumс его двойным смыслом выдвигалось в качестве причины множества смертей, количество которых можно объяснить только эпидемией. В такой ситуации нередко всплывает подобное объяснение. Оно выражает наличие социальной напряженности и потребности найти ответственных, наказав которых общество надеется очиститься и спастись. В данном случае следствие проводилось сначала в среде рабов, однако некая служанка придала ему другое направление. Она показала на знатных матрон, интересовавшихся скорее магией, чем отравлениями. По меньшей мере, две из них, Корнелия и Сергия, принадлежали к патрицианским родам и, следовательно, были связаны с политическими кругами, в те времена, разумеется, исключительно мужскими. Последовал каскад разоблачений и, наконец, душераздирающий исход: около двадцати матрон заставили публично выпить смертельный яд, который они пытались выдать за целебное снадобье, возможно призванное противостоять распространению эпидемии. Не исключено, впрочем, что применили какой-то судебный ритуал, смысл которого впоследствии оказался утерянным. В таком случае вину матрон определил «божий суд». Очень может быть, что увеличение смертности отнюдь не было связано с ядом. Тем не менее дело позволило выявить наличие практик, воспринимавшихся как опасные для благополучия и здоровья общества. Женщины совершали действия, считавшиеся у римлян незаконными.