Чтение онлайн

Кардинал Сципионе во многом напоминал фигуру времен Ренессанса. К XVII веку понятие «кардинал-племянник» давно перестало вызывать раздраженные замечания; для пап назначение личным советником кого-то из числа ближайших родственников сделалось обычной практикой. Отличие Сципионе от прочих заключалось в его неслыханном богатстве, приобретенном благодаря настоящему потоку бенефициев, стекавшихся к нему, и в том, как он его тратил. Мало кто из пап (а о кардиналах и говорить нечего) оказывал искусствам столь щедрое покровительство [257] . Но не меньшую щедрость он проявил, реставрируя церкви, за которые, будучи кардиналом, нес ответственность — в особенности в случае церкви Сансебастьяно-фуори-ле-Мура, одной из посещавшихся паломниками базилик, над которой он работал семь лет.

Несмотря на то что папа Павел полностью поддерживал племянника в его начинаниях, он не разделял его вкусов. Хотя чрезмерный аскетизм был ему совершенно чужд, его привычки в повседневной жизни отличались простотой и скромностью. Тем не менее, подобно едва ли не всем своим предшественникам эпохи контрреформации, он обладал той непоколебимой уверенностью в себе, которая позволила сохранить католическую церковь как единое целое в периоды самых тяжелых кризисов в ее истории. В ситуации, когда во всей Европе, за исключением Италии и Пиренейского полуострова, продолжались волнения на почве религии и исход длительной борьбы конфессий до сих пор оставался неясен, твердое руководство из Рима имело решающее значение. К счастью, даже неудачные меры периода контрреформации — учреждение инквизиции, создание Индекса, переоценка степени превосходства Святого престола, энтузиазм иезуитов и еще одного-двух недавно основанных орденов — все до одной стали проявлениями уверенности, а не трусости. Когда в ноябре 1620 года (прошло более ста лет после того, как Мартин Лютер прикрепил свои 95 тезисов к двери собора в Виттенберге) папа Павел V во время празднеств по случаю победы в сражении при Белой Горе перенес внезапный инсульт, могло показаться, что все же самое худшее позади и церковь выжила.

Сегодня англоязычные народы почти позабыли о битве при Белой Горе, однако на историю Центральной Европы она оказала огромное влияние. Она стала настоящим триумфом католицизма, и прежде всего императора Фердинанда II, наследовавшего трон годом раньше. Воспитанный иезуитами и находившийся под сильным их влиянием, Фердинанд был католиком до мозга костей, исполненным решимости навести в своей империи порядок в религиозных делах. Это не способствовало его популярности в Чехии, население которой еще со времен Яна Гуса яростно отстаивало свою протестантскую веру, и когда 23 мая 1618 года двое его представителей были выброшены из окна замка Градчаны в Праге — они упали с высоты добрых пятидесяти футов, но, к счастью, свалились прямо на кучу конского навоза, — он понял, что имеет дело с восстанием национального масштаба. На следующий год его официально низложили, и трон Чехии перешел к протестанту, пфальцграфу, курфюрсту Палатинскому, Фридриху V. Национальное восстание вылилось в Тридцатилетнюю войну, ставшую самым кровопролитным катаклизмом, пережитым Европой вплоть до XX века.

Католическая армия Фердинанда — в ее рядах сражался философ Рене Декарт — встретилась с протестантами Фридриха близ Белой Горы, в нескольких милях западнее Праги, 8 ноября 1620 года. Атака, предпринятая ранним утром, застала оборонявшихся врасплох; их ряды дрогнули, и они бежали. 15 000 солдат — более трети всей их армии — было убито или захвачено в плен. Среди беглецов оказался и сам Фридрих; за краткость своего правления он получил прозвище «зимнего короля» [258] . Ему и его королеве, Елизавете, дочери короля Англии Якова I, предстояло провести остаток жизни в изгнании. Что касается его королевства — Чехии, его передали католикам Габсбургам, в чьих руках оно оставалось в течение трехсот лет.

Папа Павел кое-как оправился от первого инсульта, однако второй, перенесенный им через несколько недель, доконал его. К моменту его смерти в конце января 1621 года он успел передать более полумиллиона флоринов императору Максимилиану I, главе Католической лиги, курфюрсту Баварскому. Новый папа, Григорий XV (1621-1623), с помощью своего племянника, кардинала Лудовико Лудовизи, довел эту цифру почти до двух миллионов. Эти громадные субсидии позволили католикам закрепить успех, достигнутый у Белой Горы, и оттеснить протестантов на всех фронтах настолько, что благодарный Максимилиан презентовал папе всю Палатинскую библиотеку из недавно захваченного Гейдельберга — пятьдесят телег бесценных томов, дабы она пополнила библиотеку Ватикана.

Понтификат Григория продолжался немногим более двух лет. В годы правления его преемника, Урбана VIII (1623-1644), победы католиков следовали одна за другой, но поток субсидий вскоре иссяк. Нельзя сказать, что Маттео Барберини, потомок богатой купеческой фамилии, давно утвердившейся во Флоренции, был не слишком предан делу католицизма; скорее, причина состояла в том, что у католиков появился новый противник на политической сцене в лице короля Густава II Адольфа (более известного нам просто как Густав Адольф), короля Швеции. Какие конкретно причины побудили Густава вступить в войну, остается неясным. Предположительно, его обеспокоило усиление могущества Священной Римской империи; быть может, он лелеял честолюбивые замыслы расширить свое экономическое и торговое влияние на Балтике. Как бы там ни было, в 1630 году он вторгся в империю — и маятник немедленно качнулся в другую сторону. Густав Адольф гнал силы католиков без остановки до тех пор, пока протестанты не отвоевали значительную часть территорий, утраченных ими с 1618 года.

Добиться таких успехов королю, подобно католикам в прежнее десятилетие, не удалось бы без мощной финансовой поддержки, и поступила она из такого источника, что нам остается лишь удивляться. Деньги дал кардинал Ришелье, с 1624 года ставший первым министром Людовика XIII, короля Франции. С некоторого времени Ришелье был обеспокоен усилением власти Габсбургов, владевших рядом территорий близ восточных границ Франции, в том числе Испанскими Нидерландами, и чтобы прекратить его, он, не усомнившись, поддержал дело протестантов, несмотря на то что сам был членом Священной коллегии. Итак, в обмен на обещание шведов держать в Германии военные силы для противостояния Габсбургам (дополнительное условие гласило, что Швеция не станет заключать мир с императором, не получив одобрения Франции) он с удовольствием платил королю Густаву субсидию — миллион ливров в год.

Все сложилось бы удачно для Ришелье, если бы Густав не погиб в битве при Лютцене в ноябре 1632 года. Шведы, лишившиеся предводителя, продержались еще два года. Но 6 сентября 1634 года армия под командованием сына императора эрцгерцога Фердинанда (будущего Фердинанда III) разбила противника при Нердлингене в долине Дуная, положив на поле брани 17 000 убитых и захватив 4000 пленных. После битвы при Нердлингене весь характер войны вновь изменился. Роль шведов значительно уменьшилась; Ришелье взял дело в свои руки, заключил союз со Швецией и объявил войну Испании в мае 1635 года. На сей раз в противостоянии с обеих сторон приняли участие католики. Война, начавшаяся исключительно по религиозным причинам, приобрела политический характер: теперь борьба шла не между католиками и протестантами, но между королевскими домами Габсбургов и Бурбонов.

Папа Урбан сделал все, чтобы предотвратить такой поворот событий. Он видел свою задачу в том, чтобы примирить силы католицизма — правительства Франции, Испании и империи, — чтобы создать единый фронт для борьбы с протестантизмом. С другой стороны, он, в свое время служивший папским нунцием во Франции, был франкофилом до мозга костей и с глубочайшим подозрением относился к тому, что Испания преследует в Италии собственные интересы. Как Урбан ни старался (а быть может, он и не прилагал достаточных усилий), ему так и не удалось скрыть свои истинные симпатии. Когда род Гонзага пресекся в Мантуе в 1624 году, он без промедлений предложил в качестве правителя француза. Несомненно, в глубине души понтифик горько сожалел о союзе между Францией и Швецией, но, несмотря на усиливавшееся давление со стороны испанского короля Филиппа IV, так ничего и не предпринял.

В действительности ситуация была безнадежной, и Урбан знал это. Неудивительно, что он обратил свое внимание главным образом на те две области, где мог показать себя: церковное управление и искусство. Он приложил немало сил для переработки католического требника и даже сочинил несколько новых гимнов. Он составил кодекс процедур, необходимых для причисления к лику блаженных и святых, и санкционировал создание нескольких новых религиозных орденов. Другой областью, которой он уделил особое внимание, стало миссионерство: он основал Колледж Урбана для подготовки миссионеров (некоторое их число отправил на Дальний Восток) и создал типографию для публикации текстов на разных языках. Что касается искусства, то наиболее известным его вкладом и своего рода символом нарочитого до вульгарности римского барокко стал гигантский бронзовый балдахин в соборе Святого Петра, освященном им в 1626 году. Изготовить балдахин он поручил Джанлоренцо Бернини, дабы осенить место захоронения Святого Петра и главный алтарь над ним. Деталью, весьма характерной для того времени и показательной в отношении самого Урбана, стали украшения четырех витых колонн в виде ползущих вверх по ним гигантских пчел (эмблема рода Барберини) — ведь со времен Ренессанса ни один папа не продвигал своих родичей и не обогащал свою фамилию столь бесстыдно. Он сделал кардиналами своего брата и двух племянников и даровал другому брату и его сыну громадные бенефиции; в целом Барберини присвоили 105 миллионов скудо, ранее принадлежавшие папству. В конце жизни, когда его стала мучить совесть, он обратился за советом к знатокам канонического права и теологам: не согрешил ли он, расходуя деньги подобным образом? У него еще оставалось время для покаяния, однако компенсировать траты он уже не успел.

Урбан также подвергся жесткой критике за то, как он поступил со своим другом Галилеем. Хотя это может показаться странным, папы эпохи контрреформации поощряли развитие астрономии (говорят, что честь основания Ватиканской обсерватории принадлежала Григорию XIII), и Николай Коперник посвятил свою книгу, содержавшую утверждение о том, что скорее Земля вращается вокруг Солнца, нежели наоборот, не кому иному, как Павлу III. Хотя идея Коперника являлась совершенно несовместимой с историей творения в том виде, как она излагается в Книге Бытия, прошло около семидесяти лет, прежде чем церковь выдвинула возражения против нее. Но когда гелиоцентрическая теория наконец была осуждена Павлом V в 1616 году, Галилей — ее наиболее авторитетный сторонник — получил личное предупреждение, согласно которому он не должен был защищать ее или преподавать, хотя ему по-прежнему дозволялось обсуждать ее в качестве гипотезы. В течение нескольких следующих лет он занимался совершенно другими проблемами и оставался в стороне от этого спора.