Чтение онлайн

В Бельвиле, на Бют Шомон, в Люксембурге войска повсюду братались с толпами людей, которые собрались по первому сигналу тревоги.

К 11 часам народ одолел агрессоров на всех постах, сохранил почти все свои пушки, из которых увезли только 10. Были захвачены тысячи ружей. Все батальоны Национальной гвардии были теперь на ногах, а жители предместий начали разбирать булыжные мостовые.

С 6 утра Д’Аурель приказал отбивать барабанную дробь в центральных кварталах, но безрезультатно. Батальоны, замеченные прежде в преданности Трошю, прислали в пункт сбора только 20 человек. На весь Париж плакаты провозглашали: — Это — государственный переворот. — В 12 часов Д’Аурель и Пикар забили тревогу: — «Правительство призывает вас защищать свои дома, свои семьи, свое имущество. Некоторые дезориентированные люди под руководством тайных предводителей, поворачивают против Парижа пушки, возвращенные пруссаками». — Это напоминание об июне 1848 года, обвинение в бестактности в отношении пруссаков не подействовало ни на одного парижанина. На помощь пришло все правительство: — «Распространяется абсурдный слух о подготовке правительством государственного переворота. Оно желало и желает положить конец деятельности мятежного ЦК, члены которого лишь проповедуют коммунистические доктрины». Эти тревожные предупреждения, неоднократно прозвучавшие, собрали в целом 500 человек (83).

Правительство разместилось в МИД, и после первых неудач месье Тьер приказал уйти со всеми войсками на Марсовое поле. Узнав об оставлении Национальной гвардией центра города, он объявил, что необходимо вывести войска из Парижа. Некоторые министры возражали, хотели защищать некоторые пункты — ратушу, казармы при ней, занятые бригадой Дерроя и курсантами военного училища. Они добивались, чтобы военнослужащие этих частей заняли позиции на Трокадеро. Карлик, весьма расстроенный, прислушивался только к предложениям крайних мер. Лефо, почти ставший узником Бастилии, энергично его поддерживал. Решили, что город должен быть эвакуирован, даже его южные форты, восстановленные пруссаками две недели назад. К 3 часам народные батальоны с Гросс Кайлу прошли маршем мимо ратуши под дробь барабанов и клич труб. Совет счел себя окруженным (84). Господин Тьер бежал по лестнице черного хода и отправился в Версаль, напуганный до потери сознания так, что на мосту Севр отдал письменный приказ эвакуировать Мон—Валерье.

В тот самый час, когда господин Тьер бежал, революционные батальоны еще не пытались атаковать или занимать какие–либо официальные учреждения (85). Утренняя агрессия явилась неожиданностью для ЦК, как и для всего Парижа. Вечером, перед тем как члены разделились в обычном порядке, решив встретиться 18-го марта в 11 часов позади Бастилии, в школе на улице Басфруа, площадь Кордери, находившаяся под активным наблюдением полиции, больше не была безопасным местом. С 15-го марта новые выборы увеличили число членов ЦК. Он решил учредить Комитет обороны. Получив вести об атаке, некоторые члены ЦК побежали на улицу Басфруа, другие занялись приведением в боеготовность батальонов своих кварталов: Варлен — в Батиньоле, Бергере, недавно назначенный главой легиона, — в Монмартре, Дюваль — в Пантеоне, Пинди — в третьем округе, Фальто — на улице Севр. Ранвир и Брюнель, не входя в ЦК, агитировали в Бельвиле и третьем округе. В 10 часов десяток членов ЦК собрались вместе. Им поступали в огромном количестве послания со всех сторон, время от времени приводили пленников. Позитивная информация стала приходить только к 2 часам дня. Тогда они разработали подобие плана, согласно которому все федералистские батальоны должны были сойтись у ратуши. Затем они рассеялись по всем направлениям передать приказы (86).

Батальоны были, в действительности, настороже, но воздерживались от маршей. Революционные кварталы, опасаясь возобновления атак, и, не зная о полноте своей победы, усиленно строили баррикады и оставались там, где находились. Даже на Монмартре теснились гвардейцы в поисках новостей, и солдаты распущенных частей, для которых собирали еду, поскольку они не ели с самого утра. К половине четвертого Комитет бдительности восемнадцатого округа, действовавший на улице Клинанкур, известили о том, что генералу Леконту угрожает серьезная опасность. Толпа, состоявшая, в основном, из солдат, окружила Шато—Руж и потребовала выдачи генерала. Члены Комитета бдительности — Ферре, Жаклар и Бергере — немедленно отправили коменданту Шато—Руж приказ охранять пленника, которого следовало судить. Когда доставили приказ, Леконт только что ушел.

Он давно добивался того, чтобы предстать перед членами ЦК. Командование поста, сильно обеспокоенное криками толпы, стремившееся избавиться от ответственности и полагавшее, что ЦК заседает на улице Розье, решило доставить генерала и его офицеров туда. Они прибыли около четырех часов после полудня, пройдя сквозь чрезвычайно раздраженную толпу. Тем не менее, ни один человек из этой толпы не поднял руку на пленников. Генерала бдительно сторожили в небольшой передней комнате на первом этаже. Там повторились сцены Шато—Ружа. Возбужденные солдаты требовали его смерти. Офицеры Национальной гвардии предприняли отчаянные попытки успокоить их криками: — Дождитесь прибытия членов ЦК. — Им удалось выставить караул и на время погасить волнения.

Ни один член ЦК еще не прибыл, когда в 4.30 улицу потрясли ужасные крики, и человек с седой бородой, преследовавшийся свирепой толпой, был поставлен к стенке дома. Это был Клеман—Тома, деятель июня 1848 года, глумившийся над революционными батальонами. Его опознали и арестовали на Дороге мучеников, где он осматривал баррикады. Некоторые офицеры Национальной гвардии, капитан армии Гарибальди, Эрпин—Лакруа, и ряд ополченцев пытались остановить разъяренную массу людей, повторяя тысячу раз: — Дождитесь членов ЦК! Сформируйте трибунал! — Их затолкали, а Клеман—Тома снова схватили и потащили в садик дома. Выстрелы двадцати мушкетов, нацеленных в грудь, опрокинули его наземь. Во время этой казни солдаты разбили стекла окон комнаты, где содержался генерал Леконт, набросились на него и вытащили в сад. Этот чин, который утром трижды приказывал стрелять в народ, плакал, просил пощады и упоминал семью. Его поставили к стенке и расстреляли.

После этих репрессий ярость массы стала спадать. Она позволила снова заключить в Шато—Руж офицеров из окружения Леконта, с наступлением ночи их выпустили.

В то время как происходили эти казни, народ, так долго державший оборону, пришел в движение. Брюнель окружил казармы принца Евгения, удерживавшиеся 120-м линейным батальоном. Полковника в сопровождении около сотни офицеров надменного вида Брюнель отправил в заключение. В руки народа попали две тысячи ружей. Брюнель продолжил марш, улица Насьональ была занята в 5 часов. В 6 часов толпа напала с топорами на ворота казарм Наполеона. Из щелей ворот раздался ружейный залп, погибло три человека. Но солдаты с окон, выходивших на улицу Риволи, предупредили криками: — Стреляли жандармы. Да здравствует Республика! — Вскоре они открыли ворота и позволили овладеть их оружием (87).

В 7.30 почти окружили ратушу. Жандармы, находившиеся в ней, бежали по подземному переходу казарм Лобо. Около 8.30 Жюль Ферри и Вабр, покинутые всеми своими людьми, покинули ратушу без всякого приказа правительства, и скрылись. Вскоре после этого на место прибыла колонна Брюнеля и овладела ратушей, к которой в то же время подошел с набережной Ранвир.

Батальоны постоянно прибывали. Брюнель отдал приказ соорудить баррикады на улице Риволи и на набережных, он расставил людей на подходах, распределил по постам и выслал усиленные патрули. Один из патрулей, окружая мэрию Лувра, где дискутировали мэры, чуть ли не схватили Ферри, который спасся, выпрыгнув из окна. Мэры вернулись в мэрию на Биржевой площади.

В течение дня они уже собирались там вместе с помощниками, весьма оскорбленные бессмысленной атакой правительства и ожидающие новостей и новых идей. К 4.00 они послали делегатов в Правительство. Господин Тьер уже удрал. Пикар вежливо выпроводил их. Д’Аурель умыл руки от всего дела, сказав, что в нем разберутся юристы. Вечером, однако, потребовалось принять решение. Федеральные батальоны уже окружили ратушу и заняли Вандомскую площадь, куда Варлен, Бергере и Арнольд привели батальоны с Монмартра и Батиньоля. Вашеро, Вотрен и другие реакционеры призывали к сопротивлению любой ценой, словно у них имелась армия для поддержки. Другие, более умеренные, находили целесообразными другие средства. Они полагали, что смогут утихомирить все посредством назначения префектом полиции Эдварда Адама, который отличился в подавлении мятежа в июне 1848 года. Генералом же Национальной гвардии предлагалось назначить ветреного прудониста Ланглуа, бывшего члена Интернационала, поддерживавшего утром движение 31-го октября, а вечером боровшегося против него, и ставшего депутатом благодаря минимальному перевесу голосов, который он получил, жестикулируя в Бузенвале. Делегаты отправились с предложением этого блестящего решения к Жюль Фавру. Он отверг его напрочь, сказав: — Нельзя иметь дело с убийцами. — Комедия разыгрывалась лишь для того, чтобы оправдать эвакуацию Парижа, что он скрывал от мэров. В ходе совещания было объявлено, что Жюль Фавр покинул ратушу. Другой Жюль имитировал удивление и убедил мэров призвать батальоны, поддерживающие порядок, для замены исчезнувшей армии.

Делегаты вернулись, подавленные этим подшучиванием и униженные тем, что все равно остались в неведении относительно намерений правительства. Если бы мэры обладали политическим мужеством, они бы направились прямо к ратуше вместо того, чтобы начать новые дебаты в мэрии. Наконец, в 10.00 утра Пикар сообщил, что они могут привести своего Лафайета. Мэры немедленно послали в ратушу Ланглуа.

Некоторые члены ЦК находились там с десяти часов, в целом, очень обеспокоенные и нерешительные. Ни один из них не ожидал, что на его плечи свалится тяжелое бремя власти. Многие не хотели заседать в ратуше. Они размышляли. Наконец, решили, что останутся там два–три дня, необходимые для проведения выборов. Между тем, нужно было подавить любую попытку сопротивления. Вокруг ЦК увивался Лулье, обещая в минуты просветления отразить все угрозы и аппелируя к голосованию в Воксхолле. В течение всего дня он не играл никакой роли (88). ЦК совершил ошибку, назначив его командующим Национальной гвардией, в то время как Брюнель, который с утра выполнял эти функции, был уже задействован в ратуше.

В 3.00 Ланглуа, конкурент Лулье, объявился. Он был полон уверенности в себе и уже послал свою прокламацию в газету Officiel. Часовые спросили у него: — Кто вы? — Ланглуа ответил: — Генерал Национальной гвардии. — Его сопровождали некоторые депутаты от Парижа — Локрой, Курне и прочие. ЦК согласился их принять. У Ланглуа спросили: — Кто вас назначил? — Он ответил: — Господин Тьер. — Этот апломб безумца вызвал улыбки. Так как он ходатайствовал о правах Ассамблеи, его решили проверить. — Вы признаете ЦК? — Нет. — Он ушел и помчался за своей прокламацией.