Чтение онлайн

После их ухода оборонцы провели совещание. Жюль Фавр попросил об отставке, но, будучи апостолом, настаивал, что должен уйти после остальных членов правительства. Он полагал, что, таким образом, сможет перехитрить историю, заставив поверить в себя, как последнего политика, противившегося капитуляции (37). Дебаты накалились, когда их участникам сообщили об освобождении Флуранса и других политических узников, заключенных в Мазас. Отряд Национальной гвардии во главе с помощником мэра восемнадцатого округа прибыл часом раньше к воротам тюрьмы. В смятении губернатор разрешил впустить гвардейцев. Оборонцы, опасаясь повторения событий 31-го октября, поспешили принять решение о замене Трошю Виноем.

Тот захотел, чтобы его упрашивали. Жюлю Фавру и Лефло пришлось припугнуть его наличием вооруженного народа, неизбежностью мятежа. В этот же момент, утром 22-го января, префект полиции, объявив, что не может исполнять обязанности, отправил депешу с просьбой отставки. Деятели 4-го сентября пали так низко, что согнули колени перед деятелями 2-го декабря. Виной снизошел до принятия предложения.

Его первые решения состояли в создании вооруженных сил, противостоящих Парижу, в демонтаже оборонительных укреплений перед пруссаками, в отзыве войск из Сюреня, Жентильи, Лес—Лиля, в мобилизации кавалерии и жандармерии. Батальон ополчения под командованием Вабра, полковника Национальной гвардии, закрепился в ратуше. Клеман—Тома выпустил сердитую прокламацию: «Фракции пособничают врагу». Он умолял «всю Национальную гвардию мобилизоваться, чтобы уничтожить их». Его призыв к мобилизации не имел в виду пруссаков.

Следы возмущения явно проступали, но не было еще признаков серьезного противоборства. Многие революционеры, хорошо осознававшие, что приближается всеобщий крах, не поддерживали борьбу, которая, в случае успеха, принесла бы спасение оборонцам и заставила бы победителей капитулировать вместо них. Другие революционеры, чей патриотизм не был просветлен разумом, все еще согревавшиеся духом Бузенваля, верили в возможность массовой вылазки. Мы должны, по крайней мере, говорили они, спасти свою честь. До наступления вечера некоторые митинги проголосовали за вооруженный отпор любой попытке капитуляции и сбор своих участников перед ратушей.

В 12 часов барабаны отбивают дробь, зовущую к оружию в Батиньйоле. В час дня несколько вооруженных групп появились на площади перед ратушей. Собралась масса народа. Делегацию во главе с членом Альянса принял Г. Шоде, помощник мэра, поскольку правительство заседало с 31-го октября в Лувре. Оратор из делегации говорил, что злоупотребления в Париже требуют выдвижения депутатов в Коммуну. Шоде говорил в ответ, что Коммуна не имеет смысла, что он всегда противился и будет противиться ей. Прибыла другая, еще более радикальная делегация. Шоде встретил ее оскорблениями. Между тем в массе народа, заполнившей площадь, росло возбуждение. С левого берега прибыл с 101-ый батальон с криками: — Смерть предателям! — в то время как 207-ой батальон из Батинйоля, маршировавший по бульварам, вышел к площади по улице Тампль и остановился перед ратушей, двери и окна которой были заперты. К солдатам присоединились другие. Прозвучало несколько выстрелов, окна отеля заволоклись дымом, толпа рассеялась, крича от ужаса. Под защитой уличных фонарей и куч песка некоторые гвардейцы вступили в перестрелку с ополченцами. Другие гвардейцы стреляли из домов на авеню Виктория. Перестрелка продолжалась полчаса, когда на углу авеню показались жандармы. Мятежники, почти в полном окружении, отступили. Около десятка из них были арестованы и препровождены к ратуше, где Виной намеревался покончить с ними разом. Жюль Ферри не согласился и приказал передать мятежников судам военного трибунала. Среди тех, кто приняли участие в демонстрации, и толпы зевак погибло или получили ранения 30 человек. Погиб человек величайшей энергии, командир Сапьйа. Потери ратуши исчислялись одним убитым и двумя ранеными.

В тот же вечер правительство закрыло все клубы и издало многочисленные ордера на арест. 83 человека, большинство из которых являлись невиновными (38), были помилованы. Власти воспользовались этим инцидентом, чтобы отправить Делеклюза, несмотря на его 65-летний возраст и острый бронхит, подрывавший его здоровье, к узникам 31-го октября, которые были брошены в сырые казематы Венсена. R'eveil и Combat были закрыты.

Негодующие прокламации объявили мятежников «иностранными агентами». Это было единственным ресурсом, оставшимся в распоряжении деятелей 4-го сентября в условиях позорного кризиса. В этих условиях только они были якобинцами. Кто же служил врагу? Правительство, всегда готовое вести переговоры с неприятелем или люди, выступающие за отчаянное сопротивление? История еще расскажет, как под Мецем огромная армия с профессионально обученными офицерами и солдатами, позволила себе сдаться, без того, чтобы хотябы один маршал, командир корпуса или полка смог спасти ее от Базена (39). В то же время революционеры Парижа без руководства, организации, перед лицом 240 000 солдат и ополченцев, зацикленных на замирении с врагом, отсрочили капитуляцию на многие месяцы и оплатили отсрочку своей кровью.

Имитация негодования со стороны предателей вызвала только чувство брезгливости. Само название, «правительство обороны», было вопиющим обличением его членов. В этот скандальный день они разыграли свой последний фарс. Жюль Симон, собрав мэров и десяток высших офицеров (40), предложил передать верховное командование военным, способным реализовать определенный план. Тот жизнеспособный Париж, который деятели 4-го сентября приняли, они предложили теперь оставить другой власти в истощенном и кровоточащем состоянии. Ни одного из присутствовавших на совещании деятелей не возмутило это позорное предложение. Они ограничились отказом от безнадежного наследия. Это было как раз тем, чего ждал от них Жюль Симон. Кто–то пробормотал: — Надо капитулировать. — Это был генерал Леконт. Мэры поняли, для чего их созвали, некоторые из них выдавили из себя слезу.

С этого времени Париж жил как пациент, ожидающий ампутации своих органов. Еще грохотали форты, еще приносили в лазареты убитых и раненых, но все знали, что Жюль Фавр уже в Версале. В полночь 27 января умолкли пушки. Бисмарк и Жюль Фавр пришли к почетномувзаимопониманию (41). Париж сдался.

На следующий день правительство обороны опубликовало основу переговоров — двухнедельное прекращение огня, немедленный созыв Законодательного собрания, сдача немцам фортов, разоружение всех солдат и ополченцев, за исключением одной дивизии. В городе воцарилась мрачная обстановка. В эти дни Париж поразил болевой шок. Состоялись лишь немногие демонстрации. С криками: — Долой предателей! — к ратуше пришел батальон Национальной гвардии. Вечером 400 офицеров подписали пакт сопротивления, выбрав своим командиром Брюнеля, отставного офицера, уволенного во время Империи из армии за республиканские убеждения и решившего идти маршем к восточным фортам, которыми командовал адмирал Сэссе, приобретший стараниями прессы репутацию Борепера. В полночь призыв к оружию и тревоге мобилизовал десятый, тринадцатый и двадцатый округа. Однако ночь была очень холодной, а национальные гвардейцы слишком безвольными, чтобы решиться на отчаянные действия. На призыв откликнулись лишь два–три батальона. Через два дня Брюнеля арестовали.

29 января на наших фортах водрузили немецкие флаги. Документы были подписаны накануне вечером. 400 000 человек, вооруженных мушкетами и пушками, сдались 200 000 немцев. Форты, линия внешнего обвода были разоружены. В двухнедельный срок Париж должен был уплатить 200 000 000 франков. Правительство хвасталось тем, что выторговало сохранение оружия Национальной гвардии, но все знали, что для разоружения гвардейцев потребовалось бы штурмовать город. В общем, не согласное с капитуляцией Парижа, правительство национальной обороны сдало всю Францию. Условия перемирия затрагивало все армии провинций, кроме армии Бурбаки, единственной армии, которая выиграла от соглашения с немцами.

В следующие дни поступили некоторые вести из провинций. Стало известно, что Бурбаки, под давлением пруссаков и после комической инсценировки самоубийства, двинул всю свою армию в Швейцарию. Физиономия и слабость депутации оборонцев в провинциях только начали проявлять себя, когда в газете Motd’Ordre, которую основал Рошфор, вышедший из правительства 31 октября, появилась прокламация Гамбетты. Она заклеймила позорный мир и всю литанию декретов радикалов: не избираемость всех крупных функционеров и официальных депутатов Империи; роспуск генеральных советов; устранение некоторых судей (42), которые являлись частью смешанной комиссии 2-го декабря. Игнорировалось только то, что в течение всей войны депутация действовала вопреки своим последним декретам, которые, исходя от рушащейся власти, представляли собой всего лишь электоральные трюки, а имя Гамбетты значилось в большинстве избирательных списков.

Некоторые буржуазные газеты поддержали Жюль—Фавра и Пикара, у которых хватило здравого смысла представить себя не имеющими себе равных в правительстве. Ни одна из этих газет не посмела докатиться до поддержки Трошю, Симона и Ферри. Ложное многообразие электоральных списков, предложенных Республиканской партией, объясняет ее бессилие в ходе осады. Деятели 1848 года отказались принять Бланки, но согласились с вхождением в списки нескольких членов Интернационала, чтобы использовать его название в своих целях. Их список, смесь неоякобинцев и социалистов, получил название «первого из четырех комитетов». Клубы и общества рабочих составили списки более определенного характера. Один из списков носил имя депутата от немецких социалистов Либкнехта. Наиболее радикальным был список от Кордери.

Интернационал и Федерация обществ рабочих, действовавшие во время осады невнятно и дезорганизовано, воспрянули с выработкой новой программы. В ней говорилось: «Нам нужно, чтобы среди тех, кто придет во власть, были и рабочие». Эти организации пришли к соглашению с Комитетом двадцати округов. Три организации выпустили такой же манифест. «Вот — говорилось в нем, — список кандидатов, представленных от имени нового мира партией, лишенной наследства. Франция стоит на пороге преобразований, рабочие имеют право находить и занимать свои места в новом порядке вещей. Социалистические революционные кандидатуры отрицают право оспаривать существование Республики, подтверждают необходимость доступа рабочих к политической власти, необходимость свержения олигархического правительства и промышленного феодализма». Наряду с рядом имен, известных обществу, — Бланки, Гамбо, Гарибальди, Феликса Пиа, Ранвие, Тридо, Лонге, Лефрансе, Валлеса — эти социалистические кандидаты были популярны только в рабочих кварталах. Среди механиков, обувщиков, металлистов, портных, плотников, поваров, столяров–краснодеревщиков, граверов (43). Однако прокламаций этих организаций было мало. Люди, лишенные наследства, не могли состязаться с буржуазным истеблишментом. Их времени предстояло наступить позднее, когда две трети из них были избраны в Коммуну. Сейчас же получили мандаты только те, которые были приняты газетами среднего класса. Их было пятеро: Гарибальди, Гамбо, Феликс Пиа, Толен и Мало.