Чтение онлайн

В период с 1851 по 1869 годы буржуа снова впадают в то же самое состояние, как и после 18-го Брюмера. Их привилегии защищены, они позволяют Наполеону III расхищать Францию, делать ее вассалом Рима, позорить ее в Мексике, рушить ее финансы, усугублять распущенность. Всемогущие, благодаря своим слугам и богатству, они не готовы рискнуть хотя бы одним человеком или долларом ради протеста. В 1869 году давление извне подводит их к вершине власти. Малейшее волевое усилие, и власть в их руках. Но им присуще влечение евнуха. По первому знаку бессильного правителя они целуют розгу, которая отхлестала их 2-го декабря, оставляя возможность проведению плебисцита, который вновь освящает Империю.

Бисмарк готовил войну, Наполеон III желал ее, крупная буржуазия выжидала. Их можно было бы остановить серьезным жестом. Месье Тьер удовольствовался гримасой. Он понимал, что эта война несла нам неизбежную гибель. Он знал о нашей ужасной отсталости во всем. Он мог объединить левых, тьеристов, журналистов, мог побудить их осознать безрассудство нападения первыми, и при поддержке этой силы общественного мнения мог бы сказать, в случае необходимости, обитателям Тюильри, Парижу: — Война невозможна, мы будем расценивать ее как измену. — Он же, заботившийся только о собственной непорочности, просто потребовал депеш вместо произнесения правдивых слов: — У вас нет возможности добиться успеха. (2) — И те самые представители крупной буржуазии, которые боялись рискнуть малейшей частью своих состояний без самых надежных гарантий, поставили 100 000 жизней и миллиарды франков на одно слово Лебефа и уклончивые заявления Граммона. (3)

А как себя ведут между тем нижние слои среднего класса? Поднимаются ли сейчас, как в 1792 году, ради общего блага эти малообеспеченные слои, которые пронизывают все — промышленность, торговлю, администрацию — такие могущественные благодаря симпатиям народных масс, такие сильные, такие самоотверженные в первые дни нашей Хиджры (мусульманское определение «эмиграции», но употребляемое только для обозначения новой эры)? Увы! Их растлила бешеная коррупция Империи. В течение многих лед они жили наугад, изолируясь от пролетариата, к которому они еще вчера принадлежали и в который их снова вытолкнут завтра магнаты крупного капитала. Не осталось и следа от того братания с народом, от жажды обновления, которая проявлялась в период с 1830 по 1848 год. С утратой смелой инициативы, революционного инстинкта, они теряют также сознание своей силы. Вместо выдвижения собственных представителей, что было бы вполне возможно, они ищут представителей в лице либералов.

Друг народа, который напишет историю либерализма французских вигов, избавит нас от многих колебаний. Искренний либерализм был бы безрассудством в стране, где правящие классы, отказываясь от каких–либо уступок, вынуждают каждого честного человека становиться революционером. Либерализм никогда не был чем–то большим, чем казуистикой свободы, буржуазным трюком для изоляции трудящихся. От Бейли до Жюля Фавра, умеренные маскировали маневры деспотизма, хоронили нашу революционную борьбу, проводили массовые бойни пролетариев. Опытные проницательные парижане ненавидели либералов больше, чем отпетых реакционеров. Дважды имперский деспотизм реабилитировал их, нижние же слои среднего класса, позабыв о подлинной роли либералов, воспринимали их как защитников, которые, дескать, подвергались такому же подавлению, как и они сами. Люди, которые обрекли на неудачу революционное движение 1848 года и вымостили дорогу ко 2-му декабря, получили признание в темные времена, последовавшие затем, защитников изнасилованной свободы. В первых проблесках света они оказались теми, кем и были, — врагами рабочего класса. В условиях господства имперского режима левые никогда не нисходили до интереса к нуждам трудящихся. Эти либералы никогда не находили нужного слова, протеста для их защиты, даже для действий такого рода, какие порой предпринимались в Палатах 1830–1848 г.г. Молодые адвокаты, которых либералы к себе присоединили, вскоре разоблачили их планы объединиться вокруг либеральной Империи, одни открыто, как Оливье и Даримон, другие — осторожно, как Пикар. Для робких или амбициозных членов они основали «открытую Левую» группу, парламентские места кандидатов на государственную должность, а в 1870 году некоторые либералы, действительно, ходатайствовали о выполнении государственных функций. Для «бескомпромиссных» членов была организована «закрытая Левая» группа, в которой непримиримые либералы Гамбетта, Кремье, Араго. Пейета хранили в чистоте принципы либерализма, закладывавшиеся либеральными лидерами, которые занимали политический центр. Эти две группы авгуров включали, таким образом, все фракции буржуазной оппозиции, как робкие, так и неустрашимые. После плебисцита они превратились в священный синод, непререкаемых лидеров нижних слоев среднего класса, все более и более неспособных руководить собой и обеспокоенных развитием социалистического движения, позади которого действовали на руку императору. Это придавало им силы, закрывало глаза и позволяло дрейфовать постепенно к парламентской Империи в гордости за министерские должности, которые получили их покровители. Гром среди ясного неба несколько встряхнул их, но лишь на мгновенье. В ответ на призыв депутатов успокоиться, нижняя прослойка среднего класса, матерь 10-го августа, покорно склонила голову и позволила чужаку прижать свою голову к самой груди Франции.

Бедная Франция! Кто тебя спасет? Сирые, бедные, которые в течение шести лет мирились с тем, что ты живешь под властью имперского режима.

В то время как господствующие классы продают страну за покой на несколько часов, а либералы ищут способы выстелить свои гнезда помягче в условиях правления имперского режима, горстка людей, без оружия и защиты, поднимается на борьбу против еще всесильного деспота. С одной стороны, это молодые люди, составляющие часть буржуазии, которая перешла на сторону народа, дети–единомышленники поколения 1789 года, полные решимости продолжить дело Революции. С другой стороны, объединяются рабочие в целях самообразования и борьбы за трудовые права. Империя тщетно пытается расколоть эти силы, соблазнить рабочих подачками. Они понимают, что их пытаются заманить в ловушку, они освистывают профессоров цезаристского социализма, и с 1863 года, к величайшему позору либеральных сикофантов, считавших, что 1789 год уровнял все классы, утверждаются как самостоятельный класс, даже в отсутствие собственной печати и трибуны. В 1867 году рабочие выходят на улицу. Они устраивают демонстрацию у гробницы Манина (Даниеле Манин {1804–1857 г.г.}, лидер итальянского национально–освободительного движения, умерший в ссылке во Франции) и, несмотря на дубинки полицейских головорезов, протестуют против действий французских войск при Ментане (деревня, близ которой французские войска нанесли в 1867 году поражение отрядам Гарибальди). Социалистическая партия Левых скрежещет зубами в связи с этой революционной акцией. Когда некоторые рабочие, не сведущие в собственной истории, спрашивают Жюля Фавра, поддержит ли либеральная буржуазия рабочих в день восстания в целях установления Республики, лидер левых, нисколько не смущаясь, дает ответ: — Господа, рабочие, вы создали Империю, Ее упразднение — ваше дело. — А Пикар заявляет: — Социализм не существует или, во всяком случае, мы с ним дела не имеем.

Таким образом, утвердившись в праве на будущее, рабочие продолжают борьбу в одиночку. С возобновлением общественных собраний они заполняют залы и, несмотря на преследования и аресты, несмотря на запугивание, потихоньку ослабляют Империю. Они пользуются любой возможностью нанести ей удар. 26 октября 1869 года они угрожают пройти маршем к Законодательному собранию. В ноябре они наносят оскорбление Тюильри избранием Рошфора, в декабре приводят в бешенство власти пением «Марсельезы», в январе 1870 года выходят численностью в 200 000 человек на похороны Виктора Нуара, и, если бы имели хорошее руководство, то смогли бы смести трон.

Левые, напуганные этим массовым выступлением, угрожающим раздавить их, клеймят его организаторов как головорезов или полицейских агентов. Те, однако, не упускают инициативы, разоблачая левых, вызывая их на открытые дебаты, продолжая в то же время разжигать пламя борьбы против Империи. Они идут в авангарде движения против плебисцита. В связи со слухами о войне они первыми занимают определенную позицию. Старые ошметки шовинизма, подстрекаемые бонапартистами, обрушивают потоки грязи на рабочих. Либералы остаются безучастными либо аплодируют им. Рабочие останавливают их. 15 июля, в то самое время, когда Оливье с легким сердцем призывает к войне, революционные социалисты толпятся на бульварах с лозунгами — Да здравствует мир! — и пением миролюбивого припева:

Им аплодируют горожане от Шато д’О до бульвара Сен-Дени, но освистывают на бульварах Бон Нувель и Монмартр, подвергают побоям определенные банды сторонников войны.

На следующий день они снова собираются у Бастилии и шествуют по улицам. Ранвье, художник, расписывающий фарфор, хорошо известный в Бельвиле, идет впереди со знаменем в руках. В предместье Монмартр муниципальная полиция атакует их с саблями наголо.

Не имея возможности повлиять на буржуазию, они обращаются к рабочим Германии, как это было в 1869 году: — Братья, мы протестуем против войны, мы, которые хотим мира, труда и свободы. Братья, не слушайте наемников, ищущих способы обмануть вас в отношении подлинных устремлений Франции. — Этот благородный призыв находит отклик. В 1869 году студенты Берлина ответили на мирное обращение французских студентов оскорблениями. Рабочие Берлина в 1870 году говорили с рабочими Франции таким языком: — Мы тоже хотим мира, труда и свободы. Мы знаем, что по обеим сторонам Рейна живут братья, с которыми мы готовы умереть за Всемирную Республику. — Великие, пророческие слова! Пусть их напишут на первой странице Золотой Книги, только что открытой рабочими.

Таким образом, к концу существования Империи нигде не наблюдалось живости и активности, кроме как в рядах пролетариата и присоединившейся к нему молодежи из среднего класса. Только они проявляли определенное политическое мужество среди общего паралича в июле–месяце 1870 года, только они обнаружили энергию, хотя бы для попытки спасти Францию.

Им не доставало влиятельности. Им не удалось повести за собой нижние слои среднего класса, за интересы которого они тоже сражались, из–за чрезвычайной нехватки политического опыта. Как они могли приобрести его за 80 лет, когда правящий класс не только лишал их возможности вести борьбу, но даже права на самообразование? С внутренне присущим им макиавеллизмом правящие круги вынуждали рабочих блуждать во тьме так, чтобы тем легче можно было передать их под влияние мечтателей и сектантов. В условиях имперского правления, когда возобновились общественные собрания и печать, политическое образование рабочих еще только начиналось. Многие из них, верой которых в освобождение с посторонней помощью, злоупотребляли сомнительные личности, отдавались под руководство всякого, кто говорил о необходимости свержения Империи. Другие, убежденные в том, что даже наиболее радикальные буржуа были враждебны социализму, и лишь заигрывали с народом в целях реализации своих амбициозных планов, стремились к обособлению в группах, свободных от всякой опеки. Эти различные рабочие потоки пересекались друг с другом. Хаотическое состояние партии действия обнажалось в ее газете «Марсельеза», редакция которой представляла собой разогретую смесь доктринеров и отчаявшихся писателей, объединенных ненавистью к Империи, но без определенных взглядов и, к тому же, без дисциплины. Потребовалось много времени, чтобы остудить первое возбуждение и избавиться от романтического вздора, который сделали модным двадцать лет угнетения и дефицита образования. Однако влияние социалистов в рабочей среде стало превалировать, и, несомненно, что с течением времени они бы классифицировали свои идеи, разработали программы, избавились от пустопорожних ораторов, предприняли серьезные акции. Уже в 1869 году рабочие общества, основанные на принципах взаимного доверия, сопротивления и обучения, объединились в Федерацию со штаб–квартирой на площади Кордери дю Темпль. Интернационал, выдвинувший наиболее отвечающую требованиям времени идею революционного движения нашего века, под руководством Варлена, редкого ума переплетчика, Дюваля, Тейша, Франкеля и некоторых других преданных деятелей, стал набирать силу во Франции. Его сторонники тоже встречались на Кордери и призывали рабочие общества к большей основательности и серьезности. Общественные митинги 1870 года больше не напоминали прежние мероприятия. Народ хотел полезных дискуссий. Такие деятели как Милье, Лефрансе, Верморель, Лонге и т. д. составили серьезную альтернативу пустым декламаторам. Но понадобилось много лет для развития партии труда. Ей мешали молодые буржуазные авантюристы, добивавшиеся известности. Ее обременяли конспираторы и романтики, все еще не отдававшие себе отчета в мощи административного и политического механизма буржуазного режима, который они собирались атаковать.

Как раз перед войной были предприняты попытки наладить определенную дисциплину. Некоторые пытались активизировать левых депутатов и встретиться с ними у Кремье. Депутатов обнаружили оцепеневшими, более обеспокоенными государственным переворотом, чем победами пруссаков. Кремье, в ответ на призывы к действию, наивно отвечал: — Подождем новой катастрофы, например, такой, как падение Страсбурга.

Действительно, необходимо было ждать, потому что без этого ничего нельзя было сделать. Низший слой парижского среднего класса верил левым радикалам, так же как верил в боеспособность наших армий. Те, которые хотели обойтись без учета этих факторов, потерпели провал. 14 августа сторонники Бланки попытались поднять восстание обитателей окраин. Они атаковали расположение пожарной части в Ла Вийетта и ввязались в бои с полицией. Овладев пожарной частью, они пересекли бульвар в направлении Бельвиля с криками: — Да здравствует Республика! Смерть пруссакам! — Никто к ним не присоединился. Толпа, изумленная, неподвижная, наблюдала за бланкистами издали и с подозрением, которое внушили ей полицейские агенты в стремлении отвлечь горожан от подлинного врага — Империи. Левые сделали вид, что верят в версию о стремлении прусских агентов ободрить буржуазию, и Гамбетта потребовал немедленного суда над арестантами в Ла Вийетте. Министр Поликао был вынужден напомнить ему, что даже военной юстиции следует соблюдать определенные нормы. Трибунал приговорил десятерых мятежников к смерти, хотя почти все обвиняемые были непричастны к инциденту. Некоторые сердобольные люди, желая предотвратить казни, отправились к Мишеле, который написал от их имени трогательное письмо. У империи не хватило времени привести смертные приговоры в исполнение.