Чтение онлайн

Географическое положение, социальный состав, экономические и политические условия (Жуан III был шурином Карла V, одной из главных политических фигур Европы, верной Риму) привели к тому, что Португалия примкнула в этом конфликте к антипротестантскому блоку. Репрессии начинаются в Португалии в том же году, что и во Франции, — в 1534-м. Но в Португалии почти полностью отсутствовали мотивы для репрессий. Лишь в очень слабой форме проявляла себя лютеранская ересь. Ее можно было обнаружить в идеях того или другого клирика, увлеченного новшествами, в чтении той или иной запрещенной книги, но она никогда не становилась проблемой для единства вероучения. Поэтому объект репрессий контрреформации в Португалии был заменен другим: это был еврейский вопрос.

Вопрос существовал реально. Многие иудеи, насильственно обращенные в христианство, оставались в глубине души иудеями, хотя внешне отправляли ритуалы христианского культа. Однако отправление иудейских обрядов тем, кто однажды был крещен рассматривалось как грех отступничества, наказывавшийся смертью и конфискацией имущества. Этот аспект приобрел большое значение, когда обострились экономические трудности государства, потому что многие лица еврейского происхождения были обладателями больших состояний. Преследование криптоиудаизма (то есть тайного иудейского культа) могло стать удобным источником дохода.

В 1531 г. Жуан III попросил у папы разрешение для организации в Португалии инквизиции. «Новые христиане» мобилизовали все свои экономические возможности, чтобы помешать этому, утверждая, что целью является просто ограбить их. Сохранилось много документов об этой дипломатической борьбе, и их прочтение заставляет признать правоту евреев: вопрос о конфискации имущества играл ключевую роль.

Булла об инквизиции была дана в 1536 г., хотя уже в 1534 г. в Португалии имелся инквизитор, и именно к этому году относится процесс против Жила Висенти. Первое аутодафе было проведено в 1541 г. За сто сорок три года, вплоть до 1684 г. было сожжено 1369 человек. Затем ритм репрессий понизился, но казни продолжались до времен маркиза Помбала. Наибольшее количество приговоренных к смертной казни — лица, обвиненные в иудаизме, но есть также много приговоров за колдовство и разврат.

Костры стали наиболее знамениты среди многих средств, применявшихся инквизицией; и до сих пор вызывают наибольший ужас. Но существовали и другие, менее заметные аспекты, имевшие не менее существенные последствия: масштабы доносительства и интеллектуальная цензура.

Донести о преступлении против веры считалось религиозным долгом, тем более в эпоху глубокой религиозности. Религиозный долг превосходил любой другой. Верующий был таким образом обязан сообщать о любом факте или о признаках, которые могли, по его мнению, свидетельствовать о практике иудейства или о неуважении к вере. Были доносы по незначительным поводам (например: боцман на корабле в отчаянии от отсутствия ветра произнес ругательство в адрес святого), и были ложные доносы из зависти, мести или ревности. Но самое важное — это само включение обязанности доносить в число обязанностей человека перед Богом; донос перестал быть грязной и одиозной подлостью, будучи провозглашен подвигом благочестия. Вся страна была глубоко религиозна, и потому в течение двух веков страна служила полицией сама себе. Это была самая длительная и масштабная полицейская операция в португальской истории, в ходе которой каждый жил между долгом донести и страхом стать объектом доноса. Это объясняет исключительно большое число процессов, документы которых дошли до наших дней: более двадцати тысяч, с учетом того, что многие были утрачены.

Интеллектуальная цензура имела три аспекта:

а) Запрет иметь у себя и читать книги, включенные в «Индексы», то есть списки отечественных и зарубежный произведений, которые инквизиция считала еретическими. Все их имеющиеся экземпляры подлежали сдаче самими владельцами либо арестовывались везде, где бы их ни находили; сожжение книг было одной из составных частей торжественной церемонии аутодафе.

б) Контроль за книжной торговлей и ввозом книг из-за границы; книжные лавки часто проверялись, а все корабли, входящие в порты, подвергались досмотру.

в) Установление предварительной цензуры «Святой службы» в отношении всего литературного творчества в стране. Только проверенные и дозволенные произведения могли печататься. В права цензуры входило исправление текста, исключение или изменение всего, что казалось цензорам неуместным. Второе издание «Лузиад» вышло со значительными купюрами.

Правила инквизиции применялись со всей строгостью. В стране, где государственные учреждения всегда характеризовались плохой организацией и неэффективностью, «Святая служба» представляла собой удивительное исключение. На протяжении части XVI и всего XVII в. инквизиции удавалось удерживать португальскую культуру в изоляции от европейских процессов развития идей, развития, которое как раз в эту эпоху было весьма интенсивным и творческим. Широкому и открытому потоку восприятия идей эпохи гуманизма пришла на смену тонкая струйка рискованной идейной контрабанды. Но помимо внешних мер изоляции были важны и меры внутреннего воздействия. Каждый автор знал, что между ним и печатным станком стояла инквизиция, что первым его читателем станет цензор. Рисковать не имело смысла, и действительно, очень немногие рисковали. Литературное творчество отходит в этот период от всего, что могло вызвать проблемы. Культура переходит от идей к словам. Стиль отражает эти перемены: развивается своеобразное плетение стилистических кружев, за которыми мысль теряется среди двусмысленностей, всегда позволяющих утверждать, что подразумевалось вовсе не одно, а другое. Но основными темами станут те, которые не подразумевают риска: рассуждения об ангелах и святых, назидательные и хвалебные тексты.

Какие следы оставила эта длительная и глубокая репрессивная деятельность в характере португальцев и последующем развитии страны? Мыслители XIX в. видели в ней основную причину упадка Португалии. «Могила нации» — знаменитое выражение, использованное Антеру ди Кенталом в своей знаменитой лекции об упадке народов Пиренейского полуострова. Но это слишком простое объяснение. За сто лет до того Помбал утверждал, что «могила» была в другом, — он указывал на деятельность иезуитов. Но последние были единственной силой, как-то ограничивающей диктат инквизиции. На самом деле появление и деятельность «Святой службы» уже сами по себе были признаком упадка и продолжали более раннюю линию нетерпимости, проявлявшуюся, например, в антиеврейской политике Мануэла I. Деятельность инквизиции могла развиваться без внутреннего сопротивления, так как не существовало экономически и духовно независимого среднего класса, и такая ситуация также сложилась намного раньше. Поэтому не следует видеть в инквизиции причину кризиса. Но эта организация институционализировала и распространила дух нетерпимости, являющийся дурной стороной характера португальца. Она организовала и морально оправдывала доносительство и культурный геноцид, возникший, как мы видели, вместе с независимым государством. И из-за нее этот дух сохранялся, как непогашенный огонь, с каждым порывом ветра истории вновь разгораясь доносами, преследованием за убеждения и кострами.

Великие географические открытия превратили маленькую Португалию в державу мирового значения, так как театром деятельности португальцев стал весь мир. «По всей Земле слышны их голоса, и до границ мира раздаются их слова» (Дамиан ди Гойш). Это событие нашло отражение в ментальном и эстетическом плане. Представление самых образованных умов о собственной стране совершенно изменилось. В середине XV в. образ, который можно уловить, например, на страницах Фернана Лопиша, — это образ бедного уголка земли, населенного крепким, здоровым народом, яростно борющимся, чтобы не попасть под власть могущественного и сильного соседа. Сто лет спустя образ уже иной: огромное пространство «от Геркулесовых столпов до Китая, где благодаря нашим трудам все знают закон Христа» (Гойш). Самым красноречивым выразителем этого эпического сознания являлся Камоэнс, но хронологически он был далеко не первым. Хроники Зурары уже проникнуты эпическим духом, и, когда король Мануэл I принял армиллярную сферу в качестве национального символа, он тем самым наиболее ясно заявил о возможности вселенского характера португальской монархии.

Камоэнс опубликовал «Лузиады» в 1572 г. в Лиссабоне, проведя много лет в Индии. С формальной точки зрения речь идет об эпопее, созданной по классическому образцу, а следовательно, в ренессансном вкусе. В Европе публиковались и другие эпические поэмы. Но удивительным новшеством камоэнсовской эпопеи было то, что темы ее взяты не из античности, а из самой португальской истории.

Ее герои не воображаемые, они не греки или римляне: они реальны и они португальцы. Вместо Цезаря автор обещает говорить об Афон-су Энрикише, вместо Энея воспеть Васко да Гаму. В самом деле, португальские герои превосходят любых других; Александр и Траян, например, просто теряются в сравнении с ними. А потому «померкнут песнопенья древней музы пред подвигом святым дружины Луза» [106] . Речь идет о португальцах. И, выслушав поэму, король должен сделать вывод, что достойнее: «Владеть таким народом иль всем миром?» Это чувство гиперболизированного восхищения пронизывает всю поэму от первой до последней строфы.

Успех был немедленным и огромным. «Лузиады» отметят надолго основные черты того представления, которое образованные португальцы будут иметь о Португалии. Ни в одной другой книге это представление не выражено так лапидарно и очаровательно. Но во многих произведениях можно найти те же идеи. Исключением станут несколько человек, не получивших классического образования (как Фернан Мендиш Пинту, автор «Паломничества», в котором просматриваются народные корни, или Гошпар Коррея, написавший «Легенды об Индии» с их жестоким реализмом), но все остальные историки были настроены на эпический лад. И не только историки — то же чувство воодушевляет натуралистов, когда они восклицают, как Гарсия ди Орта, что можно большему научиться от португальцев за один день, чем от римлян за сто лет, или от грамматиков, когда они представляют португальский как новую латынь, язык, имеющий мировое предназначение, который послужит религиозному объединению мира. «Лучше нам учить Гвинею, чем учиться у Рима», — говорит Фернан ди Оливейра. Португальцы приходят повсюду «с развернутыми знаменами, берут города, подчиняют королевства там, куда никогда не доходили ни победоносный Александр, ни славный Геркулес. Они нашли новые звезды, переплыли неведомые моря и невиданные страны, открыли невежество древних географов. Нет на известной нам земле народа, которому бы все люди были обязаны больше, чем португальцам» (Амадор Аррайш).

Это эпическое сознание будет представлять собой один из самых непременных ингредиентов португальской национальной риторики. Состояние духа осталось, хотя причина, породившая его, исчезла. Поздняя лирика XVII в. вырождается и приобретает черты фанфаронства. У многочисленных путешественников, побывавших в Португалии в XVII в., находим одну общую мысль: удивление перед лицом неизменной убежденности португальцев, что они самый лучший, самый отважный, самый славный народ в мире. Именно такими чувствами питалась большая часть литературы сопротивления испанскому господству. В одной книге 1631 г. встречаем следующее рассуждение: испанцы побеждают все другие народы. Так вот, история показывает, что португальцы побеждали и испанцев. Значит, португальцы — самый храбрый народ на земле. Хорошую карикатуру на них написал примерно в это время Лопе де Вега.