Чтение онлайн

Однако с изгнанием Тарквиниев борьба не кончилась. Предание рас­сказывает о попытке Тарквиния вернуться в Рим сначала с помощью заго­вора знатной молодежи, близкой к царскому дому. Но попытка не уда­лась, так как заговор был раскрыт. Тогда изгнанный царь обратился за по­мощью к этрускам. Объединенное войско двух этрусских городов, Тарквиний и Вей, двинулось против Рима. В легендарной битве у Арсийского леса на правом берегу Тибра пал Брут, но ни та, ни другая сторона не имели решительного успеха. Однако этруски, испуганные ночью голо­сом бога Сильвана, отступили, и поле боя осталось за римлянами.

Тарквиний бежал к Ларсу Порсенне, царю г. Клузия. Порсенна, считая полезным для этрусков восстановление Тарквиния, пошел на Рим. Война с Порсенной расцвечена в традиции рядом легенд. Когда этруски подошли к мосту через Тибр, ведущему на левый берег, римляне еще не успели его разрушить. Но римский воин Гораций Коклес, находившийся на стороже­вом посту, удерживал врагов все время, пока его товарищи разрушали мост. Когда дело было сделано, Коклес в полном вооружении бросился в реку и благополучно достиг левого берега. Порсенна осадил Рим. Один знатный юноша, Гай Муций, решил убить царя. Он пробрался в лагерь врагов, но по ошибке убил не Порсенну, а его писца. Схваченный стражей и приве­денный к царю, Муций смело заявил, что он пришел убить его и что не он один замыслил это сделать: много римских юношей готово последовать его примеру. Когда царь стал грозить ему пытками, юноша сам положил правую руку на огонь, мужественно перенося страшную боль. Поражен­ный Порсенна приказал отпустить Муция, получившего затем прозвище Сцевола (Левша). Пример римского героизма так испугал этрусского царя, что он согласился снять осаду за уступку вейентинцам части территории и выдачу заложников.

Таков основной вариант традиции о войне с Порсенной, который мы находим у Ливия, Дионисия и Плутарха. Однако есть другая версия. Та­цит говорит [49] , что Рим в действительности был взят Порсенной. По свиде­тельству Плиния Старшего [50] , Порсенна навязал римлянам унизительный договор, согласно которому они могли пользоваться железом только для сельскохозяйственных орудий. Которая из двух версий достовернее? По-видимому, вторая, между тем как основной вариант представляет позднюю патриотическую фальсификацию.

К тому же второй вариант подтверждается дальнейшими событиями: походом отряда этрусков под начальством сына Порсенны Арунта против латинского г. Ариции (507 г.). Этруски были разбиты латинами и греками из Кум под начальством Аристодема. Характерно, что участие римлян в битве при Ариции нигде не упоминается. Это можно объяснить только тем, что римляне в этот момент сами были под властью этрусков.

Первые годы республики стали одной из самых ярких страниц рим­ской истории. Все римляне — от консула Брута до простого юноши Муция — стяжали немеркнущую славу и показали себя достойными свободы и величия.

Имя основателя республики — Луция Юния Брута — окружено мас­сой легенд. Плутарх (Попликола, 5—6) рассказывает, что сыновья Брута оказались вовлеченными в заговор против республики. Заго­вор был раскрыт. «...Обвинение было предъявлено... Уличенные не дерзнули сказать ни слова в свою защиту, смущенно и уныло молча­ли и все прочие, лишь немногие, желая угодить Бруту, упомянули об изгнании. Какой-то проблеск надежды усматривался также в сле­зах Коллатина и в безмолвии Валерия. Но Брут, окликая каждого из сыновей в отдельности, сказал: "Ну, Тит, ну, Тиберий, что же вы не отвечаете на обвинение?". И когда, несмотря на троекратно повто­ренный вопрос, ни тот, ни другой не проронили ни звука, отец, обер­нувшись к ликторам, промолвил: "Дело теперь за вами". Те немед­ленно схватили молодых людей, сорвали с них одежду, завели за спину руки и принялись сечь прутьями, и меж тем как остальные не в силах были на это смотреть, сам консул, говорят, не отвел взора в сторону, сострадание нимало не смягчило гневного и сурового выра­жения его лица — тяжелым взглядом следил он за тем, как наказыва­ют его детей, до тех пор пока ликторы, распластав их на земле, не отрубили им топорами головы. Передав остальных заговорщиков на суд своего товарища по должности, Брут поднялся и ушел. Его по­ступок, при всем желании, невозможно ни восхвалять, ни осуждать. Либо высокая доблесть сделала его душу совершенно бесстрастной, либо, напротив, великое страдание довело ее до полной бесчувствен­ности. И то, и другое — дело нешуточное, и то, и другое выступает за грани человеческой природы, но первое свойственно божеству, второе — дикому зверю. Справедливее, однако, чтобы суждение об этом муже шло по стопам его славы, и наше собственное слабово­лие не должно быть причиною недоверия к его доблести. Во всяком случае, римляне считают, что не столько трудов стоило Ромулу ос­новать город, скольких Бруту — учредить и упрочить демократи­ческий образ правления» (пер. С. П. Маркиша). Славная смерть на поле брани стала логичным завершением жизни первого римского консула: «Вступив в римские земли, враги встре­тили обоих консулов: Валерий вел пехоту боевым строем, а Брут — передовую конную разведку.

Точно так же и перед вражеским войском шла конница, возглавлял которую царский сын Тарквиний Аррунт, а сам царь следовал за ним с легионами. Угадав издали консула сперва по ликторам, а потом уже ближе и вернее — в лицо, Аррунт, возгоревшись гневом, воскликнул: "Вот кто изгнал нас, исторг из отечества. Вот как важно он выступа­ет, красуясь знаками нашей власти! Боги, мстители за царей, будьте с нами!". И, пришпорив коня, мчится он прямо на консула. Брут заме­тил, что на него скачут. Тогда считалось почетным, чтобы вожди сами начинали сражение: рвется и Брут к поединку, и столь яростна была их сшибка, что ни тот ни другой, нанося удар, не подумал себя защи­тить, так что оба, друг друга пронзив сквозь щиты, замертво пали с коней, насаженные на копья» (Ливий, II, 11, пер. Н. А. Поздняковой).

В свете этих фактов становится понятным и договор Рима с Карфаге­ном в 508 г., о котором мы упоминали в главе I. Текст договора сообщает Полибий (III, 22):

«На нижеследующих условиях быть дружбе у римлян и их союзников с карфагенянами и их союзниками. Римлянам с их союзниками не плавать далее Прекрасного мыса [51] , разве только в том случае, если они будут туда загнаны бурей или неприятелем. Если же кто-нибудь будет занесен туда против воли, он не имеет права ничего покупать или получать, за исклю­чением самого необходимого для починки судна или жертвоприношения.

Оставаться там он не может долее 5 дней. Явившиеся по торговым делам не могут совершить никакой сделки иначе, как при посредстве глашатая или писца. За все то, что было бы продано в Ливии и Сардинии в присут­ствии этих должностных лиц, пусть ручается перед продавцом государ­ство. Если кто-нибудь из римлян явится в ту часть Сицилии, которая под­властна карфагенянам, то во всем римлянам пользоваться одинаковыми правами с карфагенянами. Со своей стороны, карфагеняне не должны при­чинять никакого вреда народу ардеатов, анциатов, лаврентинцев, цирцейцев и таррацинцев [52] , а также никакому другому из латинских городов, под­властных Риму. Карфагеняне обязуются не занимать какого-нибудь из этих городов и тогда, когда он отпадет от римлян, а если и займут его, то долж­ны в целости возвратить римлянам. Карфагеняне не должны возводить никаких укреплений в Лации».

Суть этого договора состоит в том, что в нем отражены чрезвычайно широкие торговые интересы римлян, простирающиеся вплоть до Север­ной Африки. Кроме этого, поражает широта римского влияния на прибреж­ную полосу Лация чуть ли не до Кампании. И размах римской торговли, и степень римского влияния плохо вяжутся со всем тем, что мы знаем о ма­леньком и слабом Риме начала Республики. Это заставляет думать, что если дата договора правильна, то он мог быть заключен только в самом конце царского периода, когда Рим находился в орбите этрусского влия­ния и этрусской торговли. Если допустить, что в конце VI в. Рим был за­хвачен Порсенной, а затем этруски были разбиты при Ариции, тем более уместным будет пункт договора, который запрещает карфагенянам зани­мать отпавшие латинские города.

Вернемся теперь к стенным изображениям гробницы Франсуа в Вульчи, о которой мы упоминали выше. На них изображена сцена освобожде­ния этрусского авантюриста Целия Вибенны из плена при помощи его вер­ного товарища Мастарны и брата Авла Вибенны. Рядом находится сцена убийства «римлянина Гнея Тарквиния» неким Марком Камительном (Магсе Camitlnas). Эти рисунки, подлинность которых стоит вне всякого сомне­ния и которые датируются III в. до н. э., отражают какой-то древний этру­сский вариант предания. Рядом с ним толкование императора Клавдия, отождествляющего Мастарну с Сервием Туллием, кажется надуманным или основанным на непонимании этрусских сказаний.

Для объяснения этого запутанного клубка фактов, легенд, догадок, про­тиворечий и фальсификаций наиболее правдоподобной кажется гипотеза Де Санктиса, который сближает сцены из гробницы Франсуа с римской традицией о Порсенне. При Тарквиниях, согласно Де Санктису, Рим не был под властью этрусков. Наоборот, Тарквинии воевали с этрусскими полисами и даже подчинили многие из них. Надежные варианты традиции говорят, например, что Тарквиний Старший победил этрусков в двух боль­ших сражениях и был признан верховным повелителем двенадцати горо­дов (Дионисий, III, 57 и след.; Флор, I, 5; Орозий, II, 4). Власть Рима над Этрурией была закреплена Сервием Туллием (Ливий, I, 42; Дионисий, IV, 27) и перешла к Тарквинию Гордому (Ливий, I, 55; Дионисий, IV, 65). Но при последнем Рим был захвачен отрядом какого-то этрусского авантюри­ста (Целия Вибенны, Мастарны или Порсенны — имя здесь не имеет боль­шого значения). Тарквиний, которого римская традиция называет Луцием, а этрусская — Гнеем, был убит, и власть над Римом на некоторое вре­мя (никакой сколько-нибудь точной хронологии здесь установить невозможно) перешла к этрусскому царю. Однако она не была продолжи­тельной. Этруски были разбиты под Арицией латинами и кампанскими гре­ками, и большая часть Лация получила свободу. В связи с поражением этрусков и в Риме усилилось движение латинских элементов, которое за­кончилось восстанием и изгнанием последнего царя. Имя его, конечно, установить невозможно, равно как и весь ход событий.