Чтение онлайн

С русской стороны скоро приступили к делу. Сальдерн, недавно возвратившийся в Петербург, дал знать Каткарту, что статья о союзе против Турции будет выпущена из договора и будет заменена статьею о субсидиях Швеции. «Значит, мы должны купить союз с Россиею?» — сказал Каткарт. «Нет, — отвечал Сальдерн, — императрица покупает ваш союз, давая вам даром систему, приобретенную с издержками, и требуя только, чтобы вы помогали поддерживать ее; кроме денег, истраченных императрицею в Швеции и Польше при избрании короля и на поддержку диссидентов, она будет продолжать тратить денег гораздо больше, чем вы». Каткарт понял и написал своему министерству, что, по его мнению, можно принять статью. Но ему отвечали, что он должен говорить в Петербурге то же, что говорили Чернышеву в Лондоне: Англии чрезвычайно трудно изменить своему правилу — не платить субсидий в мирное время.

Разрыв с Турциею отодвинул на некоторое время все другие дела на задний план.

1) Письмо Н. И. Панина к Гервасию, епископу переяславскому, 2 сент. 1768 года.

Вашему прео-ству не может быть безызвестно, что бывшее в польской украйне возмущение обывателей нашего православного исповедания, которое войсками е. и. в. только что усмирено, начинает вновь разгораться и что те обыватели дерзают на самые ужасные крайности. Я не скрою еще от вас, что дошедшие ко двору е. в. известия гласят, будто все сии беспорядки происходят отчасти от послабления и попущения в. прео-ства яко епархиального того краю пастыря и особливо по проискам мотренинского игумна Мелхиседека, о беспокойном нраве коего мы здесь довольно и предовольно уже сведомы, и что вы еще в настоящей сумятице изволили разных духовных от мест их отрешить и других к оным определить, людей нескромных и содействующих общему нестроению. Ваше прео-ство можете сами себе представить, что сии известия не могут быть приятны двору е. и. в.; но я не смею подумать, чтобы вы добровольно и умышленно захотели подвигнуть на себя праведный ее гнев, и для того, не подавая веры всему тому, что на собственный ваш счет приписывается, хочу только по истинному моему почтению к сану вашему, равно как и по долгу звания моего, благовременно и благонамеренно остеречь вас, чтобы ваше прео-ство не только не изволили ни сами собою, ни чрез подчиненных ваших входить в настоящее волнение единоверных наших в польской украйне, но чтобы паче яко духовный их пастырь старались всеми силами уговаривать, увещевать и приводить их к скорейшему пресечению оных и к совершенному покорению верховной своей власти, т.е. законам Речи Посполитой польской, которые ее и. в. толь торжественно и свято на последнем варшавском сейме в вечные времена гарантировать изволила; толкуя им ясно и внятно для собственного их спасения от предстоящих инако неизбежных бедствий, что всякое в Польше от обывателей, какой бы они веры ни были, возмущение, нарушая беспосредственно тишину народную и помянутые всемилостивейшею нашею государынею гарантированные законы, повреждает само собою и независимо ни от каких посторонних уважений высочайшее ее в-ства достоинство; что единоверные наши, приводя сами себя в сие положение и принуждая оным е. и. в. лишить их высочайшего своего покровительства, которое для них и для самой православной церкви столь полезно было и впредь быть может, обращают напротив и навлекают на себя всю тягость праведного ее восчувствования; что они в первое свое волнение видели оному печальные для себя следствия, когда войска е. и. в. военною рукою против их действовать стали и когда взятые оною все без изъятия отдаваны были на казнь польскому суду, которого строгость долженствовала бы их устрашить; что теперь, если они немедленно не уймутся и не возвратятся в домы и места свои с тем уже, чтобы, единожды раскаявшись, жить спокойно в тишине и в повиновении законам и властям отечества своего, в таком случае неминуемо подвергнут себя новым бедам и новым напастям, ибо войска е. и. в., оставляя всякое другое упражнение, тотчас на них поведены будут, когда с успокоением их неразлучно соединено собственное е. в. высочайшее достоинство; и что напоследок, следуя ныне воле и намерениям е. и. в. яко единой и надежной своей покровительнице, могут они еще загладить вину свою и сделаться опять достойными всемилостивейшего ее покровительства.

2) Из письма князя Репнина к графу Н. И. Панину 8 февраля 1768 года.

Прилагаю я при сем копии с указа из Военной коллегии к генерал-поручику Веймарну и с письма к нему ж от гр. Захара Григорьича (Чернышева). Нету истинно способа с усердием служить. Ген. Веймарн по справедливости весьма оскорблен концом сего указа. Если не изволит его сиятельство, чтобы генерал-поручик, командующий особым корпусом, рассуждал об тех корпусах войск, кои в соседстве его находятся, то и неможно от него требовать рассудительного поведения, а кажется, государыня не за то (?) нас генералами делает, чтобы мы далее носу не глядели и не видали; вина ж ген. Веймарна вся в том состоит, что он, видя невозможность свой корпус соединить в случае нужды, представлял на том же точно основании, как и я к в. с-ству писал, чтобы ему позволено из Литвы войска сюда приближать, а что на их место могут вступить из Смоленска или из Риги. Можно б его с-ству на сие не согласиться, но не было нужды, кажется, заслуженному генералу запрещать мыслить, ибо и без заказу, мне видится, невеликое множество людей в сем упражняются. Мне кажется, что коль всем государыня изволит на себя брать труд присутствовать в военном совете, то б стоили того уважения особых корпусов командиры, чтоб их доношения туда представляемы были и оттоль бы приказывалось, что к ним писать. Чрез сие б она сама соизволила увидать подлинное состояние всего и недостатки каждого и оные скорее б повелела исправлять как мать общая всех своих подданных, а не тех только, которые при лице ее имеют счастье находиться.

3) Из письма князя Владимира Долгорукого из Берлина к гро фу Н. И. Панину 19 июля 1768 года.

На сих днях приходил ко мне человек и старался чрез меня проведать, может ли надеяться наследный принц прусский, ежели прибежище будет иметь к всемилост. государыне, получить от нее взаймы до 300000 талеров, кои заплачены будут по вступлении его на престол, и для верной надежды, что сия сумма тогда заплачена будет, принц Генрих, брат королевский, по ее высочеству поручится и с ним подпишет.

4) Отрывок из письма Сальдерна к Панину для образца:

Berlin le 29 d'Auril 1766: «Il est impossible et il est en vain, mon digne Protecteur, de vous dire de quelle joie inexprimable mon coeur a йtй penetrй au moment que j'ai vu Votre signature, cette main si cherie. L'apostille que V. E. a йcrit en main propre, a excitй toute ma sensibilitй. Ce sentiment vif et celeste que j'ai si souvent senti а Vos cotйs! Que j'ai beni le moment que Votre coeur a pensй а moi!» В другом письме Сальдерн обращается к Панину со словами : «Monseigneur, mon Pere et mon Protecteur!»

5) Письмо Екатерины II Фридриху II 14 октября 1767 года:

«En conformitй des desirs de V. M. j'aifait remettre aujourd'huil а son ministre le C-te de Solms la traduction allemende de l'instruction, que j'ai donnй pour la reformation des lois de la Russie. V. M. n'y trouvera rien de nouveau, rien qu'elle ne sache; Elle verra que j'ai fait comme le corbeau de la fable qui se fit un habit des plumes du paon. Il n'y a dans cette piйce de moi que l'arrangement des matieres et par ci par lа une ligne, un mot: si on rassemblait, tout ce que j'y ai ajoutй, je ne crois pas qu'il y eu au dela de deux on trois feuolles. La plus grande partie est tireй de l'Esprit des Lois du pres, du Montesquieu et du traitй des delits et des peines du marquis Beccaria. Je dois prйvenir V. M. de deux choses, l'une qu'elle trouvera differens endroit qui lui paraitront peut кtre singuliers je la prie de se souvenir que j'ai due m'accomoder souvent au present et cependant ne point fermer le chemin a'un avenir plus favorable. L'autre que la langue russe est beaucoup plus йnergique et plus riche en expressions que l'Allemand et en inversions que le Francois, preuve de cela c'est que dans la traduction l'on a souvent йtй obligй de paraphraser ce qui avait йtй dit avec un seui mot en Russe et separer ce qui ne fait, pour ainsi dire, qu'un trait de plume. Qui ont reprochй a'cette derniere langue de manquer de termes ou se sont trompйs ou n'ont point su cette langue».

Привитие оспы императрице и наследнику престола; торжество по этому случаю. — Известие о разрыве мира турками; письма Екатерины по этому случаю к Салтыкову и И. Г. Чернышеву. — Учреждение Совета. — Приготовления к войне. — Назначение кн. А. М. Голицына и гр. Румянцева главнокомандующими двух действующих армий. — Предложение Орлова об экспедиции в Средиземное море. — Эмиссары к христианскому народонаселению Балканского полуострова. — Усиленный набор. — Учреждение ассигнационного банка. — Учреждение ордена св. Георгия. — Нападение крымских татар. — Действия Первой армии. — Отозвание кн. Голицына и назначение на его место Румянцева, а главнокомандующим Второю армиею — гр. П. И. Панина. — Занятие Хотина и дунайских княжеств. — Утверждение на берегах Азовского моря. — Строение кораблей там. — Помощь грузинским владельцам. — Действия на Кубани. — Весть о движении магометанского народонаселения в России и меры для его предупреждения. — Порта старается склонить запорожцев к измене. — План отвлечения татар от Порты, составленный в Петербурге. — Морская экспедиция к берегам Греции. — Гр. Алексею Орлову поручено руководить восстанием турецких христиан. — Воззвание к ним. — Отношения к Черной Горе. — Степан Малый. — Сношения с Венециею. — Пребывание кн. Юрия Долгорукого на Черной Горе. — Сношения с Паоли. Переписка Екатерины с Бельке и Вольтером по поводу войны. — Отношения к Польше; смена Репнина Волконским. — Продление союза Между Россиею и Пруссиею. — Намерение Австрии сблизиться с Пруссиею, чтобы сдержать Россию. — Свидание императора Иосифа с Фридрихом II в Нейссе. — Отношения к Франции, Дании, Швеции и Англии.

В начале октября 1768 года двор и высшее общество в С.-Петербурге были чем-то озабочены; с иностранцами не говорили о важном предмете, который всех занимал; но проведать о нем было нетрудно: императрица была намерена привить себе и наследнику престола оспу. Страшный бич давно уже опустошал Европу, не щадя никого; средств против него не было у науки. Наконец придумано предохранительное средство: прививание оспенного яда. Но легко понять, какое впечатление было произведено этим средством на большинство: брать яд от больного, вносить его в здоровый организм! Медики вопили против безумной новизны, вопили против нее проповедники с кафедр церковных. Но средство своею действительностию приобретало все более и более доверия, и Екатерина решилась собственным примером уничтожить колебание русской публики и предохранить свой народ от страшного бедствия. Побуждения свои она всего лучше объясняет в письме к Фридриху II, который был против привития оспы. «С детства, — пишет императрица, — меня приучили к ужасу перед оспою, в возрасте более зрелом мне стоило больших усилий уменьшить этот ужас, в каждом ничтожном болезненном припадке я уже видела оспу. Весной прошлого года, когда эта болезнь свирепствовала здесь, я бегала из дома в дом, целые пять месяцев была изгнана из города, не желая подвергать опасности ни сына, ни себя. Я была так поражена гнусностию подобного положения, что считала слабостию не выйти из него. Мне советовали привить оспу сыну. Я отвечала, что было бы позорно не начать с самой себя и как ввести оспопрививание, не подавши примера? Я стала изучать предмет, решившись избрать сторону, наименее опасную. Оставаться всю жизнь в действительной опасности с тысячами людей или предпочесть меньшую опасность, очень непродолжительную, и спасти множество народа? Я думала, что, избирая последнее, я избрала самое верное». Выписан был из Англии искусный доктор Димсдаль, у которого из 6000 подвергшихся оспопрививанию умер только один трехлетний ребенок. 12 октября 1768 года императрица привила себе оспу, и ее примеру немедленно последовало множество знати. «Весь Петербург, — писала Екатерина, — хочет прививать себе оспу, и те, которые привили, чувствуют себя хорошо. Я была очень удивлена, увидавши после операции, что гора родила мышь; я говорила: стоило же кричать против этого и мешать людям спасать свою жизнь такими пустяками! Я не ложилась в постель ни на минуту и принимала людей каждый день. Генерал-фельдцейгмейстер граф Орлов, этот герой, подобный древним римлянам лучших времен республики по храбрости и великодушию, привил себе оспу и на другой день после операции отправился на охоту в страшный снег». Через неделю привита была оспа великому князю.

22 ноября Сенат, депутаты комиссии нового Уложения и члены всех присутственных мест собрались в соборную церковь Рождества Богородицы (Казанский собор), где после обедни читан был сенатский указ, которым на будущие годы 21 ноября устанавливалось по всей России торжество в память привития себе оспы императрицею и великим князем, в память «великодушного, знаменитого и беспримерного подвига». По прочтении указа и по выслушании молебна сенаторы, депутаты комиссии и члены коллегий и канцелярий отправились во дворец благодарить государыню и поздравить с выздоровлением, причем старший сенатор граф Кирилл Разумовский говорил речь: «Прими, всемилостивейшая императрица, из уст наших усерднейше приносимое тебе от всего народа поздравление о исцелении твоей собственной особы и твоего вселюбезнейшего сына и наследника. Прими и благодарение чистосердечное за спасение на будущие времена бесчисленных твоих рабов. Всякий возраст и обоего пола род человеческий объемлет твои ныне стопы, почитая в тебе Божию ко спасению своему посредницу, и. твоим примером научася, призовет Бога в помощь, да исцелеет он и дом его от неминуемой язвы посредством врачевания, тобой ныне оживотворенного». Екатерина отвечала: «Мой предмет был своим примером спасти от смерти многочисленных моих верноподданных. кои, не знав пользы сего способа, оного страшася, оставалися в опасности. Я сим исполнила часть долга звания моего, ибо, по слову Евангельскому, добрый пастырь полагает душу свою за овцы. Вы можете уверены быть, что ныне и паче усугублять буду мои старания и попечения о благополучии всех моих верноподданных вообще и каждого особо».

От комиссии Уложения говорил речь депутат Гавриил, епископ тверской: «Ваше намерение, чтобы законодательством привесть Россию к такому совершенству, дабы российский народ, сколько возможно по человечеству, в свете благополучнейшим и паче всех справедливостию процветающим был. Ваши премудрые предписания, руководящие нас к тому, наполняют нас отменным к в. и. в-ств усердием, любовию и благоговением. Ваше умножающееся благополучие жизнь вашу делает нам драгоценною; но при всем том едино еще оставалось, что нас смущало, опасность той язвы, которую климат сей делает всем общею; в. и. в-ство, желая совершить и утвердить наше блаженство, наше смущение своим великодушием утишили и, приняв на себя опыт опасный, опасность нашу отвратили». Екатерина отвечала, что с удовольствием принимает поздравление депутатов и не сомневается в их искренности, ибо ежедневно видит, с какою ревностию и усердием трудятся они в порученном им деле; они могут ожидать всегдашних знаков ее благоволения, ибо она смотрит на их труды как на полезнейшие для всех и каждого. Семилетнему младенцу Александру Маркоку, от которого взята была оспенная материя для императрицы, пожаловано было дворянское достоинство, причем он из Маркока переименован был Оспенным. Димсдаль пожалован бароном, лейб-медиком, действительным статским советником и ежегодною пенсиею в 500 фунтов стерлингов за то, что как самой императрице и великому князю, так и множеству жителей столицы «весьма попечительно, искусно и счастливо прививал оспу и разрушил для пользы всенародной гидру предубеждения относительно к сей поныне толь бедственной болезни».

Но среди этих торжеств, поздравлений императрица была сильно озабочена турецкою войною, совершенно неожиданною, к которой Россия вовсе не была готова. Екатерина писала в Москву графу Петру Семенов. Салтыкову: «Возвратясь первого числа ноября из Царского Села, где я имела оспу, во время которой запрещено было производить дела, нашла я здесь полученное известие о заарестовании моего резидента Обрезкова в Цареграде, каковой поступок не инако мог принят быть как объявление войны; итак, нашла я за необходимое приказать нашему войску собираться в назначенные места, команды же я поручила двум старшим генералам, т.е. главной армии князю Голицыну, а другой — графу Румянцеву; дай Боже первому счастье отцовское а другому также всякое благополучие! Если б я турок боялась, так мой выбор пал неизменно на лаврами покрытого фельдмаршала Салтыкова; но в рассуждении великих беспокойствий сей войны я рассудила от обременения поберечь лета сего именитого воина, без того довольно имеющего славы. Я совершенно уверена, что, на кого из моих генералов ни пал бы мой выбор, всякий бы лучше был соперника визиря, которого неприятель нарядил. На начинающего Бог! Бог же видит, что не я зачала; не первый раз России побеждать врагов; опасных побеждала и не в таких обстоятельствах, как ныне находится; так и ныне от Божеского милосердия и храбрости его народа сего добра ожидать». В письмах Екатерины за границу к графу И. Григ. Чернышеву выражается то же одушевление и надежда на успех: «Туркам с французами заблагорассудилось разбудить кота, который спал; я сей кот, который им обещает дать себя знать, дабы память не скоро исчезла. Я нахожу, что мы освободились от большой тяжести, давящей воображение, когда развязались с мирным договором; надобно было тысячи задабриваний, сделок и пустых глупостей, чтобы не давать туркам кричать. Теперь я развязана, могу делать все, что мне позволяют средства, а у России, вы знаете, средства не маленькие, и Екатерина II иногда строит всякого рода испанские замки; и вот ничто ее не стесняет, и вот разбудили спавшего кота, и вот он бросится за мышами, и вот вы кой-что увидите, и вот об нас будут говорить, и вот мы зададим звон, какого не ожидали, и вот турки будут побиты»