Чтение онлайн

Все народы будут сосуществовать со своими самыми разнообразными соседями, которые отчасти определяют их как других. Тем не менее путаница в названиях в начале 1990-х годов показывает, что чеченская идентичность была не столь древней и естественной, как представляли ее себе романтики. Интенсивный сепаратистский национализм в начале 1990-х годов был относительно недолгим явлением, придуманным местными политиками под впечатлением от мифов и неточных исторических данных. К концу 1990-х годов он почти исчез, на смену пришел транснациональный исламский фундаментализм.

Что касается кланов, культуры горных аулов, кровной мести – все это отошло на второй план, когда республика была модернизирована. Некоторые древние методы и подходы, которые наблюдали журналисты, вероятно, были пережитками войны, а не ее причинами. В 1990 году, согласно результатам одного исследования, большинство чеченцев не одобряли [134] кровной мести и выказывали немного религиозных предубеждений. К 1995 году предрассудки против немусульман и поддержка вендетты резко возросли. Даже в 1995 году чеченцы не сильно были против России [135] , по крайней мере, судя по результатам этого исследования. Видимо, они обвиняли политиков, а не людей. Чеченская культура не подвергала риску немыслимую независимость, о чем свидетельствует тот факт, что в 1993 году большая часть населения и элиты выступила за компромисс. Как уже отмечалось, лидеры правительства и парламента города Грозного при поддержке многих других политиков продолжали работать над двусторонним договором с Москвой.

Конечно, некоторые чеченцы сгорали от исторической обиды. А другие были более прагматичны [136] , ориентированными на преимущества модернизации, улучшение образа жизни, достигнутое в предыдущие десятилетия, и надеялись на дальнейшее развитие, для которого по-прежнему была необходима интеграция с Россией. Находясь на стажировке в республике, социолог Екатерина Сокирянская обнаружила еще одну точку зрения, составившую конкуренцию этим двум – она связана, что удивительно, космополитной гармонией и ностальгией по многонациональным 1970–80-м годам.

«Жизнь была гораздо интереснее тогда», – вспоминает жительница села Серноводск в окрестностях Грозного. Пять чеченских и четыре ингушские семьи на ее улице вместе с одной армянской и одной русской парой отмечали свои религиозные праздники, «каждый старался приготовить лучшее блюдо своей национальной кухни и пригласить соседей». В школе ее учили русские, евреи и армяне. «В этой моноэтнической среде нам очень плохо, – пожаловалась она Сокирянской. – Нам нужно, чтобы нас окружали люди других национальностей». После российской бомбардировки жилых районов в 1995 году об этом даже не шло и речи.

Если история Чечни и ее культура невиновны в неизбежном конфликте, тогда почему он произошел? Может быть, в силу характерных особенностей социальной структуры Чечни. В отличие от Татарстана или Башкортостана, где советские лидеры пытались поглотить потенциальных националистов, создав касту коренных аппаратчиков, чеченцы и ингуши не получили равных возможностей. Даже после 1957 года они остались «предателями народа», которым никогда не доверяли. В республику, чтобы заполнить важные административные и промышленные рабочие места, приезжали россияне. Грозненский нефтяной институт был укомплектован русскими, армянами и евреями, но не чеченцами. Чеченцы также столкнулись с дискриминацией в области высшего образования. Местная интеллигенция превратилась в малочисленную и озлобленную. Те, кто пробился в жизни, как, например, поэт Яндарбиев, практически не надеялись сделать карьеру в Москве.

В других местах номенклатура националистов-карьеристов, обученных бюрократическим маневрам и тактичной хитрости, одновременно занимаясь укреплением собственных позиций, доказала, что является достаточно квалифицированной в качестве посредника между их регионами и Москвой. Те, кто захватил контроль над союзными республиками, способствовали роспуску Советского Союза (см. главу 5). В России именно эти опытные политиканы-аппаратчики – Шаймиев из Татарстана, Спиридонов из Коми, сам Ельцин – нашли, как казалось посторонним, анархичный способ реинтеграции страны, одновременно перераспределяя власть и разоружая подлинных националистов. В Чечне единственный местный чиновник вступил в должность только в 1989 году, когда Завгаева назначили первым секретарем республики. Возможно, из-за отсутствия навыков, ресурсов или просто времени, он не смог кооптировать Чеченский национальный конгресс и был смещен радикалами Яндарбиева.

Кроме озлобленной интеллигенции, античеченских барьеров в сфере высшего образования и промышленности наряду с высокой рождаемостью сформировался большой класс частично занятых рабочих, сельской молодежи, имеющей сезонную работу. Советский экономический кризис разрушил спрос на труд мигрантов. Десятки тысяч молодых людей, которые могли бы заниматься строительством частных коттеджей в Сибири, сидели дома на протяжении всего лета 1991 года, им не оставалось ничего, кроме как стать участниками националистических демонстраций и народного ополчения.

Наследие советской дискриминации увеличивало вероятность того, что кто-то вроде Дудаева, способный воодушевить сельские массы с помощью разгневанных местных интеллектуалов, должен был занять пост руководителя. Но это не объясняет того, почему он оказался столь непримиримым. Отличие от Ингушетии поразительно. Там тоже почти не было местной номенклатуры и массы безработных молодых людей. И там, как и в Чечне, аутсайдером оказался региональный лидер – так же как и Дудаев, военный офицер и герой Афганской войны генерал Руслан Аушев. Тем не менее Ингушетия была достаточно осторожной, чтобы не быть втянутой в приключения Дудаева. Аушев умело вел переговоры с Москвой, избегая вспышек ингушского национализма, который был чреват войной с Северной Осетией по поводу спорного Пригородного района.

Мог ли Дудаев подражать Аушеву или Шаймиеву? Мог ли он толкнуть Ельцина к развязыванию войны, чтобы получить такие же уступки, как Татарстан, но затем смирился с конфедеративным статусом в составе Российской республики? Здесь необходимо сказать о характере Дудаева.

Учитывая жизнь и карьеру Дудаева, его абсолютизм кажется странным. Он оказался идеальным кандидатом для заключения сделок. Он был первым чеченцем, который стал генералом Советской армии, он был отличным примером успешной ассимиляции. Действительно, Дудаев провел всего несколько лет в Чечне и, по мнению многих современников, что по-русски он говорил свободно, а по-чеченски запинаясь. Его жена была дочерью этнического русского офицера Советской армии. Вряд ли, будучи исламским фундаменталистом, он когда-то «говорил в интервью, что мусульмане должны молиться три раза в день», а когда ему сообщили, что на самом деле они должны молиться пять раз, ответил: «Ну еще лучше! Молитесь пять раз, хоть заняты будете». В Афганистане он преданно бомбил исламских боевиков, сражающихся с советской оккупацией, завоевав орден Красной Звезды и орден Красного Знамени. Украинский офицер военно-воздушных сил, командующий Константин Морозов был поражен дисциплиной Дудаева и его профессионализмом, его «реальным боевым стержнем».

Кто добился компромисса с правящими кругами России, с такими людьми, как министр обороны Павел Грачёв, которого Дудаев знал по Афганистану? И все же само восхождение по карьерной лестнице, должно быть, сделало свое дело. Как чеченец, он находился под микроскопом, за ним постоянно наблюдали, чтобы найти хоть какое-то проявление ненадежности. Морозов был на военном аэродроме, когда Дудаев получил известие о присвоении ему звания генерала.

Воспоминания Морозова могут быть окрашены своим собственным национальным пробуждением, он позже занимал должность первого министра обороны независимой Украины. Но в той дерзкой и довольно рискованной лезгинке, пожалуй, промелькнула хроническая напряженность, которую офицерское тело Дудаева старалось скрыть. Возможно, цена, заплаченная им за успешную ассимиляцию, помогает объяснить раздражительность, которую он проявлял позже к Ельцину и его генералам.

В журналистских описаниях, западных и российских, Дудаев предстает практически карикатурой третьего мирового диктатора [137] . Он дает интервью, как правило, поздно ночью, в безупречно выглаженной форме и обращается к журналистам с риторическими вопросами, выступает с часовой тирадой против «русизма» – идеологии, которая была «формой сатанизма» и «хуже, чем нацизм». Своими тонкими усами, «невеселой искусственной улыбкой» и «театральным металлическим смехом» он напомнил британскому журналисту Анатолю Ливену «ухоженную, но раздражительную сиамскую кошку». Даже когда Дудаев искал встреч с Ельциным, он не мог не подначивать над российским президентом, называя его «пьяницей», «главарем шайки убийц». Он угрожал атаковать атомные электростанции и отправить Басаева взорвать Кремль. Он решил зачитать требование со стороны демонстрантов, что после каждого воздушного налета он будет вешать российского заложника на улице на парашютных стропах.