Чтение онлайн

Но если в XI–XII веках военно-иерархическое устройство государства соответствовало историческим обстоятельствам (хотя и сдерживало развитие экономики из-за того, что военная элита не была заинтересована в долгосрочном развитии дарованных ей земельных наделов), то к XV веку такое устройство стало, за отдельными исключениями, настоящим тормозом развития, поскольку никак не отражало истинного распределения движущих сил в исламской экономике. Купечество, пользуясь повсеместным уважением, не было, как правило, представлено в совещательных органах мусульманских государств, и в этом смысле Волжская Булгария вряд ли значительно отличалась от других тюркско-мусульманских стран.

Рассматривая Волжскую Булгарию как развитое мусульманское государство, придерживавшееся тюркских традиций древности, мы должны предположить наличие в нем военной элиты в виде царской дружины, существовавшей, как за государственный счет, так и за счет земельных наделов, дарованных за те или иные заслуги. История не сохранила сколько-нибудь значительных сведений об этом, однако, единственное упоминание Абу Хамида ал-Гарнати о том, что

свидетельствует о наличии у царя собственного профессионального войска, которому, в случае нужды отразить масштабное нападение врага, помогало по необходимости и городское ополчение.

При всем том интересно, куда именно направлял свои походы царь булгар «во время сильных морозов»? Ал-Гарнати прожил в Болгаре (Биляре) относительно долгое время и даже похоронил там малолетнего сына, однако он не пишет о походах летнего времени, чего надо было бы, видимо, ожидать, если бы булгарские походы имели экономическое значение как источник военной добычи. Зима в Поволжье действительно суровая и снежная, поэтому зимний поход можно было предпринять только в непосредственной близости. Дороги Волжской Булгарии того времени явно оставляли желать лучшего, да и каковы дороги в снежное время? Следовательно, зимний поход булгарского царя мог диковаться только возможностью перейти по первому твердому льду Волгу, Каму или такую, например, реку на башкирской границе как Ик, с тем, чтобы укрепить свою власть над племенами аров за Камой, буртасов за Волгой или башкир за Иком. Очевидно, что такие походы не могли быть некоей традицией и вынуждались обстоятельствами мятежей или неуплатой упомянутых ал-Гарнати налогов джизьи и хараджа со стороны соседних народов.

В любом случае, для военного похода необходима дружина. Поэтому государственную жизнь в пределах Северного ислама домонгольского времени мы вполне можем рассматривать как иерархию в системе наследственной монархии, в которой свободные купцы, земледельцы и ремесленники играли меньшую по сравнению с военной элитой роль в делах государства, довольствуясь тем, чем оно обязано было их обеспечить по мусульманскому праву. А то, что это государство исполняло свои обязанности, ясно свидетельствует булгарский поход на Муром 1088 года, предпринятый, как мы уже упоминали, с целью урезонить окопавшихся там ушкуйников. Такая же история повторилась через век, когда, как пишет В. Н. Татищев:

Теперь, для того, чтобы лучше понять состояние Северного ислама в указанное время, мы должны будем рассмотреть булгарскую мусульманскую цивилизацию и ее взаимоотношения с русской христианской цивилизацией в контексте очень удаленных, казалось бы, от Волги и Камы событий XII века, а именно, Крестовых походов на далеком Ближнем Востоке.

История человечества слишком часто пишется как история войн. Войны вызываются вполне земными причинами, однако они же всегда нуждаются в оправдательной идеологии, и гораздо чаще, чем следовало бы, именно эта политическая или религиозная идеология проникает в исторические хроники, создавая своих героев, образы которых становятся образами эпохи. Наши исторические беседы не могут миновать фактов, и всякая война – это исторический факт, из которого, естественно, нельзя делать однозначных выводов. Мы, однако, стараемся в этих беседах осознать и засвидетельствовать не политическую, но религиозную историю, в которой, несмотря на присутствие отдельных ярких личностей, главным действующим лицом является северное мусульманство в его цельности, а главным действием – влияние религии на состояние общества, то есть, то, каким образом эта религия понимается, осмысливается и воплощается в определенном поведении людей на разных этапах человеческой истории.

Сутью нашего подхода к религиозной истории является посильное исследование того, как религиозное и побуждаемое религией Знание свершает свой исторический путь от изначального, живого и зовущего людей к мысли и созиданию Откровения до закоснелой Догмы, тормозящей всякую новую созидательную мысль и требующей духовного и физического насилия для поддержания собственного существования. Именно эта сложившаяся за века Догма, а не сама религия Откровения, вынуждает людей к слепому следованию традиции и создает условия и обстоятельства, в которых фанатизм считается подлинной верой, а безусловное подчинение традиции – подлинным благочестием. Мы также знаем, что истинное Откровение никогда не умирает – даже в тисках мертвенной Догмы. Напротив, всегда наступает время, когда Откровение, как живая струя, питающая свежим течением застойную и на первый взгляд совершенно неподвижную заводь, выводит человеческую мысль за пределы этой заводи в широкий океан всемирной эволюции, чтобы вновь нести людям все те порывы к рациональному осмыслению мира и нравственному созиданию, ради которых оно, Откровение, и существует.

В то же время методом нашей работы является поиск зримого и незримого Общего в океане религиозных, национальных, расовых и иных различий, пристальным изучением которых всегда занималась история. Это Общее, состоящее в обусловленном смыслом эволюционного выживания и содержащемся в любом Откровении Единства сходстве нравственных принципов, присущих любой определяющей человеческие культуры пророческой религии, часто уходит из поля зрения исследователей, поскольку наиболее зримые и зрелищные события привычного нам понимания истории происходят из столкновения многоликих Различий, и поэтому кажутся главными и основополагающими.

Действительно, в поле религиозной истории зримых, внешних различий между народами, исповедующими ту или иную веру, казалось бы, намного больше, чем зримых, внешних сходств. Однако, исходя из нашей концепции эволюционной борьбы Откровения и Догмы, мы не должны забывать, что в этом, духовном, а не сугубо материальном, контексте главным предназначением любой религии является не внешнее соблюдение обрядности и тем более не слепой и невежественный фанатизм, но созидание определенного типа духовности на пути следования новым общественным идеалам праведности и благочестия.

Эти идеалы, в свою очередь, несут в себе корневой и всеобщий, составляющий суть религии исторический идеал благородного, добродетельного и мудрого человека, образ которого и является тем Общим, что делает практически тождественными общественные цели самых разных по внешности учений, будь то христианство, ислам, а ранее буддизм, конфуцианство или освященный именем Сократа платонизм и языческо-римский стоицизм Марка Аврелия.

Действительно, какую бы религию мы ни взяли, мы увидим, что добродетели и пороки, определяемые этой религией, практически те же самые, как и в других испытанных историей вероучениях. Среди идеалов добродетели в любой пророческой религии мы всегда обнаружим отсутствие себялюбия, правдивость, честность, верность данному слову, целомудрие, искренность, самообладание, умение сдерживать гнев, умение сострадать и прощать, умение быть благодарным, скромность и смирение, терпение, заботу о бедных и несчастных, стремление к миру между людьми, бескорыстие, жертвенность, справедливость. Среди пороков, осуждаемых любой пророческой религией, мы безусловно увидим надменность, высокомерие, скупость, корыстолюбие, лживость, воровство, себялюбие, злословие, клеветничество, трусость, хвастовство, зависть, расточительность, вероломство, прелюбодеяние. Иными словами, вне внешних различий и даже вне процесса поступательности в исторической смене, а вернее, в историческом продолжении одной религии другой религией, целью любого вероучения является стремление помочь человеку быть Человеком, и в этом смысле коренные идеалы человечности и человеческого благородства у древних славян или древних тюрков самым естественным образом переходили в духовно-нравственную атмосферу ислама и христианства.

Другое дело, что эти коренные идеалы всегда были, особенно в язычестве, достоянием именно того меньшинства, для которого потребности души и сердца были выше, чем традиционные условности общественного существования, ставящего нужды своего племени во главу угла и видящего в другом племени разве что врагов и соперников.

Наш собеседник не раз мог уже убедиться, что эти беседы во многом движимы религиозным идеалом, хотя предметом их являются вполне земные, исторические люди. Именно потому, что реальная история имеет дело с реальными людьми, автор старается видеть различие между исламом как религиозным вероучением и мусульманством как общественным результатом приложения этого вероучения. В той же мере автор видит различие между вероучением христианства и его воплощением в реальных деяниях христиан. В обоих случаях аксиомой, из которой исходит сам автор, является то, что всякая религия ниспосылается ради укрощения природных инстинктов человека, среди которых, увы, есть и корыстная жадность, и агрессивность, и желание оправдать свои неприглядные поступки и деяния именем веры.