История русской литературы ХХ в. Поэзия Серебряного века: учебное пособие
Шрифт:
Поэт верит в бессмертие «Рожденных, гибельных и смерти не имущих» (стихотворение «Где связанный и пригвожденный стон?»). «Воронежские тетради» создавались без всякой надежды на публикацию. Поэт чувствует свою обреченность («И ясная тоска меня не отпускает») и воспевает вечные ценности – землю («Чернозем»), свежую зелень весны («Я к губам подношу эту зелень…»), музыку («За Паганини длиннопалым…»), живопись («Улыбнись, ягненок гневный, / С Рафаэлева холста…»), поэтическое творчество («Римских ночей полновесные слитки…», «Я около Кольцова…»), озорство и игру воображения («Чтоб приятель и ветра и капель…»), возможность дышать и шевелить губами, ворожить над вечной флейтой:
Флейты греческой тэта и йота —Словно ей не хватало молвы —Неизваянная, без отчета,Зрела, маялась, шла через рвы.И ее невозможно покинуть,Стиснув зубы, ее не унять,И в слова языком не продвинуть,И губами ее не размять.<…>И свои-то мне губы не любы —И убийство на том же корню —И невольно на убыль, на убыльРавноденствие флейты клоню.В Воронеже поэт познакомился с Н. Штемпель, посвятил ей стихотворение «К пустой земле невольно припадая…», заканчивающееся проникновенными строками о неиссякаемой силе любви и жизни:
Есть женщины сырой земле родные,И каждый шаг их – гулкое рыданье,Сопровождать воскресших и впервыеПриветствовать умерших – их призванье.И ласки требовать от них преступно,И расставаться с ними непосильно.Сегодня – ангел, завтра – червь могильный,А послезавтра только очертанье…Что было поступь – станет недоступно…Цветы бессмертны, небо целокупно,И все, что будет, – только обещанье.В 1938 г. Мандельштам был вторично арестован, погиб при невыясненных до конца обстоятельствах в лагере, похоронен в общей яме.
Его творчество имеет множественные интерпретации, иногда взаимоисключающие, что обусловлено метафорической усложненностью, вызывающей различные культурные ассоциации. Для поэтики Мандельштама характерен прием удвоения (умножения) номинативной (обозначающей) функции слова, совмещение прямого, переносного и контекстного значений, приобретенных в исторической перспективе и духовной парадигме различных культур (чаще всего эллинской, иудейской и христианской). Поэт использует поэтику загадки, иногда перифразы, в основе которой лежит принцип метонимии (греч. metonimia – переименование). Его идиостиль можно определить как энигматический (от. греч. энигма – загадка), в котором обретают свои значения «беспредметные предметы», «бестелесная» телесность и «вещественная» духовность. Из традиционного фонда мировой культуры поэтом выбираются сущностные, значимые реалии, которые символичны или эмблематичны. Вл. Ходасевич определил поэзию Мандельштама как чистый метафоризм [138] .
138
Ходасевич Вл. Собр. соч.: В 4 т. Т. 2. М., 1996. С. 111.
В перспективе времени Мандельштам понимается как крупнейший поэт XX в., воплотивший бесчеловечную суть эпохи и мужественное противостояние человека «наличной истории», веру в жизнь («И пред самой кончиною мира / Будут жаворонки звенеть») и преображающую силу культуры.
Мандельштам О. Стихотворения. Л., 1973.
Мандельштам О. Разговор о Данте. М., 1967.
Мандельштам О. Слово и культура. М., 1987.
Мандельштам О. Камень. Л., 1990.
Мандельшщам О. Собрание сочинений: В 4 т. М., 1991.
Мандельштам О. Сочинения: В 2 т. М., 1990.
Мандельштам О. Воронежские тетради. Стихи. Воспоминания. Письма. Воронеж, 1999.
Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1993 год. Материалы об О.Э. Мандельштаме. СПб., 1997. [С обширной библиографией].
Жизнь и творчество О. Мандельштама. Воспоминания. Материалы к биографии. Комментарии. Исследования. Воронеж, 1990.
Кузьмина С.Ф. Пушкинская тема в жизни и творчестве О. Мандельштама. Мн.: Народная асвета, 1998, № 1–3.
Кузьмина С.Ф. «Tristia» О. Мандельштама: традиция – текст – поэтика // Научные труды кафедры русской литературы БГУ. Вып. I. Мн., 2002. С. 76—105.
Мандельштам Н. Вторая книга. М., 1990.
Струве Н. Жизнь и творчество О.Э. Мандельштама. Томск, 1992.
Тарановский К. О поэзии и поэтике. М., 2000. С. 13—199.
Штемпель Н. Мандельштам в Воронеже. М., 1992.
Михаил Кузмин
Для эпохи Серебряного века Михаил Александрович Кузмин (1872, Ярославль – 1936, Ленинград) был знаковой фигурой. Он выступил одновременно как поэт, прозаик, драматург и композитор. Написал скандально известную повесть «Крылья» (1907), драму «Три пьесы» (1907). Кузмин создал собственную неомифологию, был стилизатором различных культур, воссоздавал мир, «отраженный сквозь призму эстетических зеркал, запечатленный в грандиозном пантеоне мифопоэтических образов и функционирующий в системе сюжет-но-стилевых клише» [139] . Публиковался с 1905 г., активно сотрудничал с журналами «Весы», «Мир искусства», «Аполлон», где в 1910 г. опубликовал программную статью возникшего нового течения акмеизма «О прекрасной ясности». Споря с символистской теорией искусства, Кузмин выдвинул тезис рациональной продуманности произведений – «кларизм», в противовес мистически интуитивному постижению мира через ряд символов и соответствий. Поэт активно общался с Вяч. Ивановым, был, по выражению Г. Адамовича, «плоть от плоти литературно-богемного Петербурга 1905–1914 годов» [140] . Среди возвышенной «салонной» поэзии вдруг раздался ироничный голос Кузмина:
139
Лавров А., Тименчик Р. «Милые старые миры» и грядущий век // Кузмин М. Избранные произведения. Л., 1990. С. 7.
140
Адамович Г. Об М. Кузмине // Адамович Г. Одиночество и свобода. М., 1996. С. 277.
Он один из первых осознал, что слишком высокий тон, взятый символистами, может привести к тупику, и призывал писать лишь о том, что непосредственно дано в ощущениях, без чего человек не может жить и быть счастливым. Чувство катастрофы, пронизывающее стихи символистов, было ему чуждо, однако эпоха заставила и Кузмина пройти ряд этапов религиозных исканий и серьезных жизненных испытаний. Около пятнадцати лет он посвятил своему образованию, под руководством Н. Римского-Корсакова учился в 1891–1893 гг. в Петербургской консерватории, изучал немецкий и итальянский языки, погружался в религии Востока и христианство. Он совершил поездку в Египет и в Италию, где изучал церковную музыку. Эти занятия отразились на его литературном творчестве, которое «открывается» то на страницах культуры Александрии, то Древней Эллады, то Востока. Эту способность культурных перевоплощений уловил К. Бальмонт, создавший творческий портрет Кузмина:
В Египте преломленная Эллада,Садов нездешних роза и жасмин,Персидский соловей, садов усладаЗапали в глубь внимательного взгляда, —Так в русских днях возник поэт Кузмин… [141]Создавая словесный портрет поэта, Н. Тэффи писала: «Первое, что поражало в Кузмине, это странное несоответствие между егб головой, фигурой и манерами. Большая ассирийская голова, с огромными древними глазами, прожившими многие века в мраморе музейного саркофага, и маленькое худенькое, щупленькое тельце, с трудом эту ассирийскую голову носящее, и ко всему этому какая-то «жантильность» в позе и жестах, отставленный мизинчик не особенно выхоленной сухенькой ручки, держащей, как редкостный цветок, чайную чашку» [142] . Лаконичность и виртуозность, афористичность некоторых стихотворений Кузмина делали его популярным среди любителей русской поэзии. Некоторые его стихи часто цитировались, как, например, стихотворение:
141
Цит. по: Кузмин М. Избранные произведения. С.5.
142
Теффи Н. Кузмин // Творчество Н.А. Тэффи и русский литературный процесс первой половины XX века. М., 1999. С. 336.
Вяч. Иванов назвал его метод «анахронизмом». Свой «метод» поэт то и дело нарушал, когда стилизации, мастером которых он был, сменялись строгими и взволнованными строками: