Чтение онлайн

многословны. В ранней книге его лирики (1846) можно найти

замечательные строки и строфы, замечательные главным образом

тем, что они странно предвосхищают голос и интонацию Блока. Но

лучшие его стихи относятся к тому времени, когда он куролесил

вместе с «молодой редакцией». Они были опубликованы несколько

лет спустя во второстепенных газетах и так и не попали ни в какое

собрание, пока Блок в 1915 г. их не издал. Лучшие его стихи были

вдохновлены близостью с цыганами. Его обращение к гитаре и

чудесная лирическая фуга, начинающаяся словами «Две гитары за

стеной...», не уступают самым чистым и вдохновенным лириче ским

произведениям на русском языке. Особенно по следняя, хоть и

неровная, грубоватая и слишком длинная – несомненный взлет

лирического гения, в каком-то смысле предвещающий знаменитые

блоковские Двенадцать.

Из прозаических произведений Григорьева наиболее

замечательны и лучше всего читаются Мои литературные и

нравственные скитальчества. Их можно назвать культурной

автобиографией. Это не история его души, но история его жизни в

связи с культурной средой, породившей его, и с культурной жизнью

нации в его молодые годы. В первых главах описывается старый и

мрачный родительский дом, отец и мать, слуги, окружавшие их,

словом, атмосфера старого Замоскворечья. Потом, в школе и в

университете, начинаются литературные и нравственные

скитальчества на фоне всей литературной и культурной жизни его

поколения. Григорьев необыкновенно остро чувствовал движение

истории, и никто не способен так, как он, передать запах и вкус

эпохи. Это в своем роде единственная книга; с ней может сравниться

разве что книга Герцена Былое и думы, совсем другая по тону, но

обладающая такой же силой исторической интуиции.

Как критик Григорьев запомнился больше всего своей теорией

«органической критики», согласно которой литература и искусство

должны органически вырастать из национальной почвы (отсюда и

название «почвенники», которое получили его последователи).

Органическиечерты Григорьев находит у Пушкина, культу которого

он много способствовал, и у своего современника Островского, чьим

пропагандистом он с гордостью себя считал. Григорьев любил все

русское просто потому, что оно русское, независимо от других

соображений. «Органичная» русскость была для него абсолютной

ценностью. Но в определении того, что он считал особенностями

русского человека, он был последователем славянофилов. По его

мнению, отличительной чертой русского характера является

кротость, в отличие от хищностиевропейца. Он надеялся, что

новым словом, которое скажет Россия, будет создание «кроткого

типа», первое воплощение которого он увидел в пушкинском Белкине

и лермонтовском Максим Максимыче. Он не дожил до появления

ИдиотаДостоевского, которого он, возможно, счел бы его

окончательным выражением.

Однако «хищный тип», воплощенный в Лермонтове (и его

Печорине), а больше всего в Байроне, был для Григорьева неотразимо

притягателен. Собственно говоря, ничто романтическое не было ему

чуждо, и при всей его любви к классически уравновешенным гениям

Пушкина и Островского, влекло его к самым буйным романтикам и к

самым возвышенным идеалистам. Байрон, Виктор Гюго и Шиллер

были его любимцами. Он восхищался Карлейлем, Эмерсоном и

Мишле. К Мишле он особенно близок. Может быть, самое ценное в

критических теориях Григорьева – его интуитивное постижение

жизни как органического, сложного, самообусловленного единства,

очень напоминает великого французского историка. Конечно, он в

подметки не годится Мишле как художник слова – писания

Григорьева это более или менее непричесанный и неряшливый

журнализм, где вспышки гения и интуиции подавляются

разросшимся бурьяном многословия. Только в Литературных и

нравственных скитальчествахи в Парадоксах органической критики

он достигает некоторой адекватности выражения. Последняя статья

была написана по предложению Достоевского дать точную

формулировку своего Weltanschauung(мировоззрения). Там есть

слова, выражающие суть его понимания жизни: «Для меня «жизнь»

есть действительно нечто таинственное, то есть потому

таинственное, что она есть нечто неисчерпаемое, «бездна,

поглощающая всякий конечный разум», по выражению одной старой

мистической книги, – необъятная ширь, в которой нередко исчезает,

как волна в океане, логический вывод какой бы то ни было умной

головы, – нечто даже ироническое, а вместе с тем полное любви в

своей глубокой иронии, изводящее из себя миры за мирами...». Это

дало повод современным критикам назвать Григорьева

предшественником Бергсона, и не приходится сомневаться в

духовном сродстве русского богемного поэта с французским

профессором. Кроме того, это еще одно звено, связывающее

Григорьева с Герценом (перед которым Григорьев преклонялся), ибо

Герцена тоже называли русским бергсонианцем до Бергсона.

3. ГЕРЦЕН

Александр Иванович Герцен родился в Москве в 1812 году. Он

был незаконным сыном И. А. Яковлева (приобретшего некоторую

известность в год рождения сына, потому что он чуть ли не

единственный из дворян оставался в Москве во время французской

оккупации и согласился отвезти послание Наполеона Александру I) и