Чтение онлайн

Двенадцатьнесомненно является самым крупным из того, что было создано

русским поэтом за последние восемьдесят лет. Блок не был человеком

огромного ума или огромной моральной силы. Не был он в сущности и

великим мастером. Искусство его пассивно и непроизвольно. Он скорее

регистратор поэтического опыта, нежели строитель поэтических зданий.

Великим его делает наличие переполняющего его поэтического духа,

133

словно явившегося из иных миров. Он сам описал свой творческий процесс

в одном из замечательнейших своих стихотворений– Художник(1913) как

совершенно пассивное состояние, очень близкое к мистическому экстазу, как

его описывают великие западные (испанские и немецкие) мистики. Экстазу

предшествует состояние тоскливой скуки и прострации; потом приходит

неизъяснимое блаженство от ветра, дующего из иных сфер, которому поэт

отдается безвольно и послушно. Но экстазу мешает «творческий разум»,

который насильно заключает в оковы формы «легкую, добрую птицу

свободную» – птицу вдохновения; и когда произведение искусства готово, то

для поэта оно мертво, и он снова впадает в свое прежнее состояние

опустошенной скуки.

В третьем томе блоковский стиль пульсирует полнее и сильнее, чем в

ранних произведениях. Он напряженнее и полнокровнее. Но, как и в ранних

вещах, он так сильно зависит от тончайших, легчайших особенностей языка,

звука, ассоциаций, что все попытки перевода становятся безнадежными. Самые

чисто лирические стихи можно читать только в подлиннике. Но стихи другой

группы, более иронические и, следовательно, более реалистические, не вполне

непереводимы.

ПЛЯСКИ СМЕРТИ

Как тяжко мертвецу среди людей

Живым и страстным притворяться!

Но надо, надо в общество втираться,

Скрывая для карьеры лязг костей...

Живые спят. Мертвец встает из гроба,

И в банк идет, и в суд идет, в сенат...

Чем ночь белее, тем чернее злоба

И перья торжествующе скрипят.

Мертвец весь день трудится над докладом.

Присутствие кончается. И вот –

Нашептывает он, виляя задом,

Сенатору скабрезный анекдот...

Уж вечер. Мелкий дождь зашлепал грязью

Прохожих, и дома, и прочий вздор...

А мертвеца – к другому безобразью

Скрежещущий несет таксомотор.

В зал многолюдный и многоколонный

Спешит мертвец. На нем – изящный фрак.

Его дарят улыбкой благосклонной

Хозяйка – дура и супруг – дурак.

Он изнемог от дня чиновной скуки,

Но лязг костей музыкой заглушен...

Он крепко жмет приятельские руки –

Живым, живым казаться должен он!

Лишь у колонны встретится очами

С подругою – она, как он, мертва.

За их условно-светскими речами

Ты слышишь настоящие слова:

– Усталый друг, мне странно в этом зале.

134

– Усталый друг, могила холодна.

– Уж полночь. – Да, но вы не приглашали

На вальс NN. Она в вас влюблена...

А там – NN уж ищет взором страстным

Его, его – с волнением в крови...

В ее лице, девически прекрасном,

Бессмысленный восторг живой любви...

Он шепчет ей незначащие речи,

Пленительные для живых слова,

И смотрит он, как розовеют плечи,

Как на плечо склонилась голова...

И острый яд привычно-светской злости

С нездешней злостью расточает он...

– Как он умен! Как он в меня влюблен!

В ее ушах – нездешний, странный звон:

То кости лязгают о кости.

Уныние и отчаяние, выразившиеся в Плясках смерти, характерны для

большинства блоковских стихов после 1907 г. Но иногда, на какое-то время

кажется, что Блок открыл для себя какой-то луч надежды, который заменит

«Прекрасную даму» – и это любовь к России. То была странная любовь,

прекрасно знающая о гнусных и низких чертах любимой и все-таки порой

доходящая до настоящих пароксизмов страсти. Образ России отождествился в

его воображении с Незнакомкой – таинственной женщиной его мечтаний – и со

страстными, раздвоенными женщинами Достоевского: Настасьей Филипповной

( Идиот) и Грушенькой ( Братья Карамазовы). Другим символом и мистическим

отражением России становится метель, вьюга, которая в Снежной маскебыла

символом холодных и обжигающих бурь плотской страсти и которая становится

основным фоном Двенадцати. Русский ветер страстей снова ассоциируется с