Чтение онлайн

Существует очень всё-таки большая диспропорция, которую необходимо сознавать, – между прочим, между уровнем, высотой и силой классических произведений и тем, что, увы, иногда создаётся современниками. И в этом смысле, конечно, не столько мы интерпретируем классику (хотя это очень часто случается, является одним из любимых мотивов нашей критики, нашей режиссуры), сколько классика интерпретирует нас. И взаимоотношения: мы очень часто показываем просто своё место в этом огромном историческом движении, высоту которого постоянно указывает нам классика, создавая тот образ человека, – известно высказывание Гоголя и Достоевского о Пушкине, что Пушкин – это русский человек, который появится через двести лет «в его развитии» (Москва. 1990. № 1. С. 184. Публикуется по стенограмме дискуссии по магнитофонной записи, без сокращения).

Второе предположение П. Палиевского: нельзя рассматривать этот вопрос «вне борьбы современных художественных течений и направлений», «которое заключено в словах «реализм – модернизм», «реализм – авангардизм», «реализм и новое художественное течение» (Там же. С. 185).

И третье предположение. У классики в годы пролетарской революции, когда русская интеллигенция схлынула за рубеж, «появился могучий противник, достаточно серьёзно претендовавший на своё понимание тех путей, которыми должна пойти культура, искусство и даже, если хотите, человеческий образ. Это было искусство авангарда – левое искусство, сложившее свои нормы и понятия и попытавшееся в этот момент, когда культура находилась в состоянии жесточайшего потрясения, когда выдающиеся представители этой культуры, будучи выразителями этой народной культуры высоких образцов… в этот момент в образовавшееся пространство вошли в качестве активной действующих сил представители левых авангардных течений, попытавшиеся занять руководящее положение в культуре в нашей стране» (Там же).

П. Палиевский отметил одну «новаторскую» особенность левого искусства: «Принцип умелого захвата общественного мнения – совершенно новый для классического произведения, классических авторов, классического искусства». Не только захвата общественного мнения, но и уничтожения классики. «Борьба на уничтожение» шла очень просто, они предприняли попытку «уничтожить классические принципы и заместить их собою». «Они решили интерпретировать классику. И взять это положительное начало оттуда… Страшная сила всегда притягивала их к подлинному. Им всегда очень хотелось иметь прежде всего материал для переработки» (Там же. С. 186).

П. Палиевский остро говорит о репертуаре Большого театра, о почти полном исчезновении из репертуара опер Римского-Корсакова, о фальшивых предложениях, о «новаторстве» некоторых исполнителей классических опер, не раз ссылается на авторитет Ф. Шаляпина, мхатовцев при постановке новых пьес классиков, иронически отзывается о тех, кто хвастается своим «новаторством», искажающим смысл произведения. Приводит переписку Мейерхольда и Булгакова, напоминает о том, что блестящий учёный и критик Михаил Лившиц не может напечатать статью, в которой остро возражает К. Симонову, расхваливающему авангардное искусство. И в заключение приводит фрагмент из фантастической сказочки В. Шукшина, в которой бесы разместились в храме и диктуют монахам, что им надо переписать иконы и вместо святых написать их, бесов.

Затем выступил С. Куняев – о личности и поэзии Э. Багрицкого. В 1973 году в издательстве «Советский писатель» вышла книга воспоминаний об Э. Багрицком, прочитав которую С. Куняев осудил некоторых авторов воспоминаний за недостоверные факты и произвольные мысли. В статье к 80-летию поэта «Литературная газета» внесла его имя в число поэтов-классиков, его имя должно стоять рядом с Блоком, Маяковским и Есениным. Но с этим С. Куняев, указав на авторов воспоминаний, решительно не согласен.

Приводя многочисленные ссылки на произведения Э. Багрицкого, используя многочисленные оценки авторов воспоминаний, С. Куняев приходит к выводу: «Сложность посмертной судьбы этого поэта в том, что легенду о нём как классике требуется всё время обновлять и подтверждать. Но, как мне кажется, ни в одном из главных планов – гуманистический пафос, проблема совести, героическое начало, осмысление русского национального характера, связь души человеческой со звеньями родословных, историей, природой, поэзия этого поэта не есть продолжение классической традиции» (Там же. С. 195). Анатолий Васильевич Эфрос выступил против П. Палиевского и С. Куняева, против тех критиков, которые пишут, «что я сосу Тургенева». «Вот у нас часто говорят: нужно сделать охрану классики! – говорил А. Эфрос. – Это очень опасная вещь! А вот я представил себе, а что, если бы кто-то придумал бы сделать охрану человеческих лиц от того, как их рисуют. Не было бы ни Петрова-Водкина, не было бы ни Модильяни – никого. Охраняли бы человеческие лица от того, как их рисуют современные художники. Мне кажется, что иногда охранители делают гораздо больше вреда, чем так называемые браконьеры. И потом, слушайте, какие мы, к чёртовой матери, браконьеры? Да мы с утра до вечера трудимся, влюблённые в эту классику, желая что-то сказать про неё вам!! Ведь я думаю, что люди огульно обо всем судят. Люди, способные выступать так, они просто мало видят, мало знают и чисто кабинетно рассуждают про что-то!! Они просто не знают, не анализируют этого». Во время выступления А. Эфроса была подана ему записка, которую он тут же прочитал: «Вы ничего не можете интерпретировать в русской классике. Организуйте свой национальный театр – и валяйте!» (Шум.) «Я хочу товарища спросить, – ответил А. Эфрос, – какой он хочет, чтобы я организовал национальный театр? Я организую. (Шум.) (Там же. С. 198).

«Я пожалел, что во время выступления Палиевского в зале не было Маяковского, – начал своё выступление Евгений Евтушенко. – Уж он нашёл бы, что ему ответить на некоторые его положения… Но мне кажется, что сегодняшний его разговор о традициях и о авангарде был несколько зашифрован. А расшифровать его по-настоящему он побоялся. А я в этом увидел замаскированные, но довольно прозрачно просвечивающие нападки на линию Маяковского… А когда Палиевский сказал фразу, что у авангардовцев всегда была идея примыкания к какой-то политической идеологии, то я вот о чём вспомнил. Вспомнил, в какое сложное положение попал Маяковский. Потому что, с одной стороны, тогдашние догматики его упрекали в том, что он был недостаточным большевиком; слишком, по их мнению, был анархистом, индивидуалистом; а в то же время снобы, эстеты, не желавшие сдавать своих позиций, обвиняли Маяковского в том, что он примкнул – это ещё вежливое выражение – к контридеологии, а просто его обвиняли в том, что он продался большевикам. Как мог Маяковский «продаваться большевикам», если он был убежденным человеком, он с ранней своей юности б ы л большевиком?» (Там же. С. 199). Е. Евтушенко не понравилось и выступление С. Куняева, который зачем-то Мандельштамом бил Багрицкого. Е. Евтушенко был против «разъединительных» дискуссий, он – за «соединительные» дискуссии. Вот почему он вспомнил Чаадаева, который ратовал за патриотизм с открытыми глазами, Е. Евтушенко – за «патриотизм правды, свободолюбия, революционности» (Там же. С. 200).

А. Борщаговский, полемизируя с П. Палиевским, сказал, что если послушаться его призывов, «то в качестве идеального мира предстанет мир мёртвый». А между тем мы знаем, говорил А. Борщаговский, что Герцен и Тургенев по-разному воспринимали «Гамлета» Шекспира, МХАТ Станиславского и МХАТ сегодняшний – это во многом разные театры. Но разве мы откажемся от журнала «Мир искусства», от Шостаковича и Прокофьева – а ведь это авангард. Вот почему он не принимает «мрачный, пессимистический, как бы вызывающий уже этот некий «SOS», такой философско-литературоведческий «SOS», брошенный в зал» (Там же. № 2. С. 170).

Остро и ярко говорил Вадим Кожинов, он хотел выступить «академически», но только что прочитал в книге Бориса Анашенкова «Литература и НТР» фразу Леонида Жуховицкого, сказавшего в какой-то дискуссии, «что каждая вторая десятиклассница чувствует во сто раз богаче, чем пушкинская Татьяна». И тут В. Кожинов не удержался в рамках «академической дискуссии» и сказал, что это «плод чудовищного невежества» прежде всего. Потому что конечно же пушкинская Татьяна – это грандиозное творение Пушкина… Достоевский в своей знаменитой Пушкинской речи значительную часть посвятил выяснению глубочайшего смысла этого образа, в котором он увидел «чуть ли не вселенский смысл русской жизни…». В. Кожинов вспомнил о Мейерхольде, вокруг которого шла полемика, а Мейерхольд ненавидел русскую классику, в своих постановках так переиначивал её содержание, что пьесу «Лес» Островского невозможно было узнать.

В дискуссии, кроме того, принимали участие Ф. Кузнецов, А. Битов, И. Золотусский, С. Ломинадзе, С. Машинский, М. Лобанов, И. Ростовцева, И. Роднянская. В дискуссии затрагивались многие проблемы того времени, была острая полемика, шум в зале, когда зрители порывались принять участие в дискуссии. Но этот вечер оставил больше неразрешённых вопросов, которые пытались решить в последующие годы и которые и сегодня остаются в повестке дня.

Вопросы, поднятые в дискуссии, попытались расшифровать в своих записках авторы многих воспоминаний.

Среди многочисленных мемуарных книг, вышедших в последнее время, обратили на себя внимание и читателей, и общественности мемуары Станислава Куняева «Поэзия. Судьба. Россия» в двух книгах (М.: Наш современник, 1999. № 1—9, 11, 12; 2000. № 1, 3, 11; 2001. № 2; Наш современник, 2001).

Проще и легче всего похвалить эту книгу, как это сделали десятки читателей журнала «Наш современник», где печатались мемуары, наградить Большой литературной премией, как это сделал Валерий Ганичев от имени Союза писателей России, желчно отозваться в газетах и журналах, где чаще всего по-прежнему господствуют однобокие в своей убогости пристрастные отзывы и оценки, и гораздо труднее дать этой книге объективную и беспристрастную оценку, настолько сложен, противоречив, многопланов и многомерен тот мир, который здесь умно и талантливо воплощен, мир, который «объемлет более шестидесяти лет сегодняшней истории России», как говорится в издательской аннотации…

В воспоминаниях С. Куняева много интересного и значительного – университетские годы, вхождение в литературу, бытование в ней, симпатии, антипатии, литературные адреса, журналы, издательства, символы времени, любимые писатели-классики… Сложный, извилистый творческий путь писателя предопределило прежде его происхождение – Станислав Куняев выходец из интеллигентской семьи врачей не одного поколения. Вернувшись в Москву после журналистской практики в Сибири, он в 1961 году поступил на работу в редакцию журнала «Знамя».