Чтение онлайн

А если учесть ещё упрощённый образ Олега Михайлова, доведённый на некоторых страницах воспоминаний чуть ли не до карикатуры (Там же. С. 316—317 и др.), то, естественно, отношение к воспоминаниям Ст. Куняева неоднозначно, вопреки тому, как это представлено в приложении к двум томам – в письмах благодарных читателей. В одном из писем Ст. Куняева сравнивают с американским адмиралом Коллэхэном, разгромившим японскую эскадру: «Ваш подвиг сродни подвигу адмирала Коллэхэна. Осветив сражения на литфронте, раскрыв роль пачкунов типа Мориц в борьбе против русских писателей, Вы показали себя истинным героем. Хвала и Слава Вам, Поэт-паладин!» (Там же. С. 428).

В воспоминаниях Станислава Куняева много страниц отведено русско-еврейским отношениям в современной жизни, прежде всего в литературной. Описывает, как он готовил себя к «большому делу», к борьбе «за судьбу России». А «большое дело» свелось к двум его выступлениям, о которых здесь уже говорилось, – выступлении на дискуссии «Классика и мы» и «Письме в ЦК КПСС о сборнике «Метрополь». Все эти страницы звучат обыденно нормально, но с примесью фальши и претенциозности.

Взять хотя бы несколько фраз Станислава Куняева… В январе 1978 года, то есть после выступления на дискуссии «Классика и мы», Александр Межиров «предпринял титанические усилия, чтобы не дать мне уйти из-под его влияния»… Межиров «со страхом понимал, что такие люди, как я, хотят сделать советскую действительность более русской настолько, насколько позволит история» (Там же. С. 161). Или можно ли всерьёз воспринимать следующие фразы, описывающие душевное состояние нашего героя, решившего написать «Письмо в ЦК КПСС» или выступить на дискуссии… «Русско-еврейское Бородино» – уже само название этой главы звучит кощунственно. Мелкий эпизодик, раздутый средствами массовой информации и самими участниками «Метрополя», превращается на страницах воспоминаний в крупное событие в жизни России. Но автор просто любуется самим собой: «После выступления в конце 1977 года на дискуссии «Классика и мы», когда меня всё-таки не смяли, мне было уже легче рисковать собой»; «Слишком велик был риск», «На Западе мне житья не было»; передавая «Письмо» в окошко, наш герой размышляет: «…постоял немножко, собираясь с духом, понимая, что как только девушка в приёмном окошке возьмёт у меня конверт, то корабли будут сожжены, Непрядва перейдена, и для меня начнётся неведомая жизнь с неведомыми последствиями» (курсив мой. – В. П.).

«Неведомая жизнь с неведомыми последствиями» тут же и последовала – года через два-три издали «Избранное», потом последовали премии, ордена… Расчёт полностью оправдался, обратил на себя внимание инакомыслием, а значит, нужно было улестить пряником – работники ЦК КПСС были опытными государственниками, знали, как в таких случаях действовать.

О русско-еврейских отношениях сейчас пишут много и открыто. Александр Солженицын, Виктор Топоров и многие другие… Виктор Топоров – государственник, русский патриот, еврей, никогда не скрывавший своего происхождения, своих симпатий и антипатий, пьяница, бабник, скандалист (привык говорить правду в лицо), переводчик, критик, открыто говоривший и писавший то, к чему общество ещё не привыкло, – словом, незаурядный талантливый писатель, писал: «Меня часто обвиняют в антисемитизме (хотя применительно ко мне речь может идти только о национальной самокритике)… Меж тем совершенно ясно, что разговор о еврейском преобладании (или о еврейском засилье) в определённых сферах деятельности и о специфических, не всегда безобидных формах утверждения этого преобладания, разговор, в годы советской власти с её неявным и ненасильственным, но несомненным государственным антисемитизмом абсолютно недопустимый, – сегодня, когда евреи перестали скрывать или хотя бы микшировать своё еврейство, не отказавшись, однако же, от методов и стилистики неформального тайного сообщества, – такой разговор сегодня необходим и неизбежен – и вести его надо в форме честного диалога с теми, кого презрительно аттестуют или шельмуют антисемитами» (Топоров В. Двойное дно. Признания скандалиста. М., 1999. С. 330).

Виктор Топоров с присущей ему беспощадной откровенностью признаёт, что за последние годы создаётся «всё более и более благодатная почва» для государственного антисемитизма: «Вторая еврейская революция (как и первая – в 1917) грозит обернуться трагедией – и для всей страны, и для торжествующего сиюминутную победу еврейства» (Там же. С. 331).

Однажды, выступая как критик, Виктор Топоров «подверг уничижительной критике очередную повесть Даниила Гранина» и после этого получил «мешок писем»: «Примерно половина слушателей обвиняла меня в том, что я посягнул на великого русского и советского писателя. Другая половина – благодарила за то, что я наконец размазал по стенке грязного жида. Несколько обомлев от второго потока писем, я вернулся к первому и обнаружил, что все, в которых речь шла о великом русском советском писателе, подписаны выразительными еврейскими фамилиями. Айсберги, Вайсберги, Айзенберги, всякие там Рабиновичи – именно и только так. И тут я обомлел вторично» (Там же. С. 334).

Вспоминается в связи с этим 1954 год. В Большом конференц-зале МГУ на Ленинских горах состоялось обсуждение первого романа Даниила Гранина «Искатели», студент третьего курса филфака Владимир Лакшин превознёс его до небес, а аспирант первого года обучения Виктор Петелин, взявшийся написать диссертацию на тему «Человек и народ в романах М.А. Шолохова», мерил каждое произведение по этому «гамбургскому счету» и, помнится, разнёс этот роман в пух и прах.

Тем более хотелось покрасоваться своей смелостью, что только что в «Литературной газете» Виталий Озеров, ведущий в то время партийный критик, расхваливал этот роман. Аспиранту Петелину и дела не было до того, еврей Гранин или русский, просто роман-то был «серый», «он и писал-то на специфическом советском канцелярите с окказиональными заимствованиями из пейзажной лирики того сорта, что попадает в хрестоматию «Родная речь», – так определил В. Топоров стиль современного Гранина (Там же. С. 334).

Много спорного и справедливого в рассуждениях Виктора Топорова о русско-еврейских отношениях вчера и сегодня. И предлагаемый им открытый и честный разговор будет ещё продолжен…

Виктор Топоров деликатно предупредил, что и «вторая еврейская революция», как и первая в 1917 году, «грозит обернуться трагедией», если уже сегодня «торжествующее сиюминутную победу еврейство» не одумается: после 1917 года, как известно, наступил 1937-й, после Троцкого – Ленина пришли Сталин – Молотов – Жданов, после Ельцина с его «семейкой», раздавшей всю российскую собственность в руки преимущественно еврейские, пришёл… Нет, пока не пришёл, но непременно придёт. Таков закон исторической справедливости.

24 (11 по ст. ст.) мая 1905 года в семье зарайского мещанина, владельца галантерейной лавки, Александра Михайловича Шолохова и его экономки Анастасии Даниловны Кузнецовой, состоявшей в законном браке с казаком Кузнецовым, родился сын Михаил. Событие состоялось в хуторе Кружилин, станицы Вёшенской, бывшей Области войска Донского. В связи с тем, что документы крещения не сохранились (церковь в Кружилине при советской власти была разрушена, а метрические книги сожжены), на основании Свода законов гражданского права того времени можно лишь предположить, что новорождённый Михаил был окрещён и записан как Михаил Кузнецов. Некоторые биографы и литераторы воспользовались этими фактами для сочинения досужих домыслов: «Кузнецов – фамилия родного отца писателя, а свою всесветно известную в будущем фамилию он унаследовал от отчима, второго мужа своей матери» (Семанов С. Восстановленный «Тихий Дон» // Наш современник. 1998. № 1).

По сохранившимся документам исследователи установили, что корни Михаила Александровича Шолохова – в старинном городе Зарайске, переходившем в результате переделов то к Москве, то к Рязани: здесь в начале ХVIII века в Пушкарской слободе жили прапрапрадед Сергей Фёдорович Шолохов, затем прапрадед Иван Сергеевич, прадед Михаил Иванович. В первой половине ХIХ века в станице Вёшенской поселился купец 3-й гильдии Михаил Михайлович Шолохов, дед писателя, открывший торговлю в мануфактурной лавке. Он близко сошёлся с семейством богучарского купца 3-й гильдии Василия Тимофеевича Мохова и вскоре женился на его дочери Марии. У Михаила Михайловича и Марии Васильевны родились восемь детей, в том числе и Александр Михайлович Шолохов (1865—1925). Но вскоре в торговом деле, разделённом между сыновьями, начались беспорядки, закончившиеся развалом и банкротством. Старый и больной отец уже не мог остановить развала торгового дела.

Михаил Александрович Шолохов в своих автобиографиях, вспоминая отца, писал: «Отец – разночинец, выходец из Рязанской губернии, до самой смерти (1925) менял профессии. Был последовательно «шибаем» (скупщиком скота), сеял хлеб на покупной казачьей земле, служил приказчиком в коммерческом предприятии хуторского масштаба, управляющим на паровой мельнице и т. д.»; в другой автобиографии говорится: «Отец смолоду работал по найму… Недвижимой собственности не имел и, меняя профессии, менял и местожительство. Революция 1917 года застала его на должности управляющего паровой мельницей в х. Плешакове, Еланской станицы». «Мать – полуказачка, полукрестьянка. Грамоте выучилась, когда отвезла меня в гимназию, для того чтобы, не прибегая к помощи отца, самостоятельно писать мне письма. До 1912 года она и я имели землю: она как вдова казака, а я как сын казачий, но в 1912 г. отец мой, Шолохов, усыновил меня (до этого он был не венчан с матерью), и я стал числиться сыном мещанина», – писал Михаил Шолохов.

Анастасия Даниловна Черникова (1871—1942) в двенадцать лет пошла в услужение к старой помещице Анне Захаровне Поповой, жившей в богатом имении с сыном Дмитрием Евграфовичем Поповым. Повзрослев, стала горничной, обратила на себя внимание Дмитрия Попова, забеременела, уговорили её выйти замуж за одинокого вдовца, пожилого казака-атаманца Кузнецова в станицу Еланскую, а родившаяся дочь через полгода умерла. И однажды Анастасия Кузнецова собрала вещички и ушла к матери, а потом вновь ушла в панский дом на прежнюю работу. В это время и увидел Александр Шолохов, приезжавший по делам к Дмитрию Попову, статную и красивую горничную Анастасию Кузнецову, сноровисто и умело подававшую блюда за гостевым столом. Вспыхнуло взаимное влечение. Сначала встречались в хуторе Чукарин, где Александр Михайлович снимал комнату для свиданий, а потом под видом экономки молодая жена поселилась в доме Александра Михайловича в хуторе Кружилин, здесь и родился Михаил Александрович Шолохов. «По отцу Черниковы происходили из русских, по матери – из татар. Между собой всех Черниковых ясеновцы называли по-уличному – татары (Сивоволов Г. Михаил Шолохов. Страницы биографии. Ростов н/Д, 1995. С. 78).

В шолоховском курене Михаил рос и воспитывался не в одиночестве. К старшему брату после смерти мужа-ветеринара Ивана Сергина переехала на жительство Ольга Михайловна с сыновьями Александром и Владимиром и дочерью. Старшие двоюродные братья приглядывали за младшим, Михаилом.

В детстве Михаил Шолохов мало чем отличался от своих сверстников. Вместе с казачатами пропадал все дни на Дону, во все глаза смотрел на казачьи свадьбы, весёлые, удалые, с песнями, плясками, любил слушать сказки, которые с большим мастерством рассказывала Ольга Михайловна.