Чтение онлайн

Вроде началась нормальная жизнь Егора Прокудина, он вернулся к Любе, они идут на ферму, директор пригласил его поехать в Сосновку, а потом сидит в президиуме, к нему подходит вернувшийся из Сосновки Егор и отказывается водить директорскую машину. Почему? Он больше не может возить директора. А причина проста – «Не могу возить. Я согласен: я дурак, несознательный, отсталый… Зэк несчастный, но не могу. У меня такое ощущение, что я вроде всё время вам улыбаюсь. Я лучше буду на самосвале…» А потом задумался, почему он вроде бы извинялся… «Горько было Егору. Так помаленьку и угодником станешь. Пойдёшь в глаза заглядывать… Тьфу! Нет, очень это горько» (Там же. С. 434).

А ещё задумался Егор о матери, которая народила много детей, они разлетелись по всему свету, а о двоих ничего не знает. Он послал ей деньги, попросил Любу съездить к ней, как инспектора из райсобеса. Люба была у старушки Куделихи, а Егор молчаливо сидел у матери, но ничего не сказал. «Егор встал и вышел из избы. Медленно прошёл по сеням. Остановился около уличной двери, погладил косяк… Господи, хоть бы уметь плакать в этой жизни – всё немного легче было бы. Но ни слезинки же ни разу не выкатилось из его глаз, только каменели скулы… Откровенно болела душа, мучительно ныла, точно жгли её там медленным огнём…» (Там же. С. 439). Вот таким сложным, многогранным и противоречивым предстал в «Калине красной» Егор Прокудин, вор-рецидивист, возмечтавший начать новую жизнь, полюбивший Любу. Он пообещал ей, что голову свою положит, чтоб ей жилось хорошо. Но за измену «малине» Губошлёп убил его.

Сценарий фильма был написан в больнице 27 октября – 15 ноября 1972 года. Переработанный в повесть, опубликован в журнале «Наш современник» (1973. № 4).

Проницательный Сергей Залыгин в статье «Герой в кирзовых сапогах», говоря о поисках писателем своего героя, писал:

«Иногда мне думается, что именно этот поиск общественного если уж не признания, так понимания даёт нам повод полагать, что Егор Прокудин – первый и наиболее выразительный в том разнообразном ряду типов, которых создал, а одновременно и открыл для нас Шукшин.

Первый – по значительности, по остроте постановки вопроса, доведённого в этом образе до своего апогея, до той границы, за которой этот тип – Егор Прокудин – действительно оказался бы уже уголовником, но на этой границе – он всё ещё фигура больше ищущая и трагическая, чем элементарно-уголовная.

Егор непоследователен: то умилённо-лиричен и обнимает одну за другой берёзки, то груб, то он ёрник и забулдыга, любитель попоек «на большой палец», то он добряк, то бандит. И вот иных критиков опять смутила эта непоследовательность, и они приняли её за отсутствие характера и «правды жизни». Критика не сразу заметила, что такой образ до сих пор не удавалось, пожалуй, создать никому – ни одному писателю, ни одному режиссёру, ни одному актёру, а Шукшину это потому и удалось, что он – Шукшин, пронзительно видящий вокруг себя людей, их судьбы, их жизненные перипетии, потому что он и писатель, и режиссёр, и актёр в одном лице…» (Шукшин В.М. Собр. соч. Там же. Т. 1. С. 13).

Шукшин тоже полемизировал со своими критиками, но гораздо жёстче, когда в начале 1974 года «Калина красная» появилась на экранах. В журнале «Вопросы литературы» состоялось обсуждение фильма «Калина красная». В обсуждении фильма принимали участие Б. Рунин, Г. Бакланов, С. Залыгин, В. Баранов, Л. Аннинский, К. Ваншенкин и В. Кисунько. Высказывались разные точки зрения, справедливые и несправедливые. С. Залыгин сказал, что В.М. Шукшин уникальное явление нашего искусства, при оценке его произведений надо отходить от привычных мерок, которыми мы оцениваем обычные фильмы. В. Шукшину дали материалы этой дискуссии, и он написал статью «Возражения по существу», которая была опубликована вместе с другими материалами в журнале «Вопросы литературы» (1974. № 4). В комментарии Л. Аннинского «Возражения по существу» приводятся полностью (Шукшин В.М. Собр. соч. Т. 3. С. 661—664), здесь же дадим самые существенные из них:

«Думаю, мне стоит говорить только о фильме, а киноповесть оставить в покое, потому что путь от литературы в кино – путь необратимый. Не важно, случилась тут потеря или обнаружены новые ценности, – нельзя от фильма вернуться к литературе и получить то же самое, что было сперва. Пусть попробует самый что ни на есть опытный и талантливый литератор записать фильмы Чаплина, и пусть это будет так же смешно и умно, как смешны и умны фильмы, – не будет так. Это разные вещи, как и разные средства. Литература богаче в средствах, но только как литература; кино – особый вид искусства и потому требует своего суда. Что касается моего случая, то, насколько мне известно, киноповесть в своё время не вызвала никаких споров, споры вызвал фильм – есть смысл на нём и остановиться.

Меня, конечно, встревожила оценка фильма К. Ваншенкиным и В. Барановым, но не убила. Я остановился, подумал, – не нашёл, что здесь следует приходить в отчаяние. Допустим, упрёк в сентиментальности и мелодраматизме. Я не имею права сказать, что Ваншенкин здесь ошибается, но я могу думать, что особенности нашего с ним жизненного опыта таковы, что позволяют нам шагать весьма и весьма параллельно, нигде не соприкасаясь, не догадываясь ни о чём сокровенном у другого. Тут ничего обидного нет, можно жить вполне мирно, и я сейчас очень осторожно выбираю слова, чтобы не показалось, что я обиделся или что я хочу обидеть за «несправедливое» истолкование моей работы. Но все же мысленно я адресовался к другим людям. Я думал так, и думал, что это-то и составит другую сторону жизни характера героя, скрытую.

Если герой гладит берёзки и ласково говорит с ними, то он всегда делает это через думу, никогда бы он не подошёл только приласкать берёзку. Как крестьянин, мужик, он – трезвого ума человек, просто и реально понимает мир вокруг, но его в эти дни очень влечёт побыть одному, подумать… Увидел берёзку: подошёл, погладил, сказал, какая она красивая стоит, – маленько один побыл, вдумался… Такая уж привычка, но привычка человека изначально доброго, чья душа не хочет войны с окружающим миром, а когда не так, то душа – скорбит. Надо же и скорбь понять, и надо понять, как обрести покой…»

В интервью Г. Кожуховой «Самое дорогое открытие» (Правда. 1974. 22 мая) В. Шукшин, в сущности, повторил то, что он уже высказывал, возражая К. Ваншенкину и В. Баранову: «Перед нами – человек умный, от природы добрый и даже, если хотите, талантливый… Вся судьба Егора погибла – в этом всё дело, и не важно, умирает ли он физически. Другой крах страшнее – нравственный, духовный… К гибели вела вся логика и судьбы и характера. Если хотите, он сам неосознанно (а может, и осознанно) ищет смерти… Это ведь он не сумел воспользоваться, застраховать себя от трагической случайности».

Общение с М. Шолоховым летом 1974 года во время съёмок фильма «Они сражались за Родину» поразило В. Шукшина. Отвечая корреспондентам «Литературной газеты» и «Народна култура» (Болгария), он признался:

«– Я тут сказал бы про своё собственное, что ли, открытие Шолохова. Я его немножко упрощал, из Москвы глядя. А при личном общении для меня нарисовался облик летописца.

А что значит – «я упрощал его»? Я немножечко от знакомства с писателями более низкого ранга, так скажем, представление о писателе наладил несколько суетливое. А Шолохов лишний раз подтвердил, что не надо торопиться, спешить, а нужно основательно обдумывать то, что делаешь. Основательно – очевидно, наедине, в тиши… И если ответить на этот основной вопрос, который вы задали вчера вечером: «Что для вас сейчас главное?» – то так: передо мной теперь вот эта проблема стоит – что выбрать? Как дальше строить свою жизнь? Охота её использовать… ну, результативнее. Но сейчас такое время, когда я никак не могу понять, что же есть точный результат? И, может быть, я дорого расплачусь за эту неопределённость… Я под обаянием встречи с Шолоховым всё вам говорю… Когда я вышел от него, прежде всего, в чём я поклялся, – это: надо работать. Работать надо в десять раз больше, чем сейчас.

Вот ещё что, пожалуй, я вынес: не проиграй – жизнь-то одна. Смотри не заиграйся…»

Шукшин долго отказывался давать интервью корреспондентам: «Я выступлю – опять напишут…», его упрекали в том, что он слишком много даёт интервью, а на этот раз вспомнил, какую трудную жизнь он прошёл, чтобы чего-то достигнуть в искусстве: «В институт я пришёл глубоко сельским человеком, далёким от искусства. Мне казалось, всем это было видно. Я слишком поздно пришёл в институт – в 25 лет, – и начитанность моя была относительная. Мне было трудно учиться. Чрезычайно… я подогревал в людях уверенность, что – правильно, это вы должны заниматься искусством, а не я. Но я знал. Вперёд знал, что подкараулю в жизни момент, когда… ну, окажусь более состоятельным, а они со своими бесконечными заявлениями об искусстве окажутся несостоятельными…» (Статьи и воспоминания о Василии Шукшине. С. 199).