Чтение онлайн

Пятнадцать лет тянулась эта волынка…» Шолохов сожалел, что немалые творческие силы у Фадеева уходили на решение бытовых писательских проблем, которых было множество, так потеряли талантливого писателя, автора «Разгрома» и «Молодой гвардии». «Творческих работников литературы нужно избавить от излишней заседательской суеты, от всего того, что мешает им создавать книги. Мы и так понесли немалый урон от того, что такие крупные художники слова, как Леонов, Тихонов, Федин, потратили уйму драгоценного времени на всяческие заседания, вместо того чтобы на воле изучать жизнь и писать книги. Пора с этим кончать! Читатели ждут от нас книг, а не речей на заседаниях» (ХХ съезд КПСС: Стенографический отчёт. М., 1956. С. 585—586).

Шолохов говорил не столько о Фадееве, сколько о той бюрократической системе деятельности Союза писателей, которая изматывала руководящих писателей, не давала им возможности писать. К сожалению, литературные обыватели этого не заметили.

Не только речь старого друга, но и извращённые слухи об этой речи больно задели члена ЦК КПСС А. Фадеева, даже не избранного на съезд. А размашистый и неблаговидный доклад Н.С. Хрущёва о деятельности Сталина, о котором он знал много хорошего и вредного, к тому же постоянные недомогания, жизнь в лечебницах и санаториях, постоянные болезненные срывы, а главное – трагические раздумья о своей деятельности в 30-х годах окончательно сломили его силы. 13 мая 1956 года Александр Фадеев покончил жизнь самоубийством, застрелился, оставив предсмертное письмо:

«В ЦК КПСС:

«Не вижу возможности дальше жить, т. к. искусство, которому я отдал жизнь свою, загублено самоуверенно-невежественным руководством партии…» (Текст полностью приведён выше. – В. П.)

13/5.56. Ал. Фадеев» (Известия ЦК КПСС. 1990. № 10. С. 147—151. И пять страниц автографа письма А.А. Фадеева для сверки).

В писательском посёлке Переделкино, где покончил с собой А. Фадеев, в ЦДЛ, в Москве и во всех городах России ходило много слухов о содержании письма, чаще всего эти слухи совпадали с его сутью. Современники знали о трагическом состоянии души писателя, но ничего не сделали, чтобы предотвратить трагический конец.

27 июля 1956 года в «Записке Отдела культуры ЦК КПСС «О некоторых вопросах развития современной советской литературы», поступившей поочередно Д.Т. Шепилову, Л.И. Брежневу, М.А. Суслову, А.А. Аристову, П.Н. Поспелову, Н.И. Беляеву, Е.А. Фурцевой, руководители Отдела Б. Рюриков, В. Иванов и И. Черноуцан, отметив некоторые успехи советской литературы, появление таких произведений, как повести В. Тендрякова, С. Антонова, автобиографических книг «Повесть о жизни» К. Паустовского, «Хуторок в степи» В. Катаева, «Берёзовый сок» С. Щипачёва, автобиографической трилогии Ф. Гладкова, резко заговорили о том, что ХХ съезд партии даёт им возможность остро критиковать прежние партийные решения, особенно постановления о журналах «Звезда» и «Ленинград», вернуть доброе имя М. Зощенко, А. Ахматовой и «Серапионовым братьям». «Все это используется для критики постановлений ЦК КПСС по вопросам идеологии, – говорится в «Записке», – которые объявляются иногда порождением и выражением культа личности. В некоторых выступлениях дело доходит до огульного шельмования всех постановлений и попыток изобразить их препятствием на пути развития советского искусства.

Так, например, выступая на совещании писателей в Москве, О. Берггольц заявила:

«Считаю, что одной из основных причин, которые давят нас и мешают нашему движению вперёд, являются те догматические постановления, которые были приняты в 1946—1948 гг. по вопросам искусства… Неудобный камень, положенный вышеуказанным постановлением и докладом Жданова на русское искусство ХХ века, на его историю, на историю советской литературы, необходимо сдвинуть в ближайшее время и во что бы то ни стало» (17 января 1957 года О. Берггольц вынуждена была написать заявление в ЦК КПСС о том, что со всеми решениями ХХ съезда КПСС она согласна, а выступала лишь потому, что хотела «опротестовать» «наслоения культа личности, те элементы личной вкусовщины, произвольных оценок», «упрощённых взглядов на искусство» и т. п. со стороны Сталина и Жданова…) В последнее время, как реакция на лакировку действительности, сложилось у некоторых писателей и деятелей искусств стремление изображать прежде всего «горькую правду», привлекать внимание к трудности и неустроенности быта, к тяжёлым лишениям и к обидам невинно пострадавших. Подобные тенденции проявились, например, в выпущенном недавно сборнике «Литературная Москва», где ряд авторов рисует прежде всего теневые стороны нашей жизни, прибегая для этого подчас к нарочитым ситуациям (рассказы С. Антонова, стихи Рождественского и Алигер). Показательна в этом отношении и опубликованная в последнем номере «Нового мира» повесть С. Залыгина «Соседи» (Новый мир. 1956. № 7. – В. П.). Некоторые писатели берут под сомнение саму задачу создания положительного героя и мысль о том, что наша литература должна воспитывать народ в духе бодрости и революционного оптимизма. Редактор журнала «Знамя» сообщил, что буквально завален рукописями, в которых наша действительность рисуется черными красками. Отклонение таких произведений вызывает упреки в «консерватизме» и «зажиме критики», в приверженности «старой линии» и т. д.

Подобное шараханье из одной крайности в другую ничего хорошего принести не может, а сам тезис о том, что писать правду – значит, прежде всего, изображать отрицательные и теневые стороны действительности, основан на таком же одностороннем, искажённом представлении, как и тенденция к лакировке, и также ведёт к извращению социалистического реализма…» (Культура и власть. С. 519, 521).

Это как раз одно из тех писем, деловых партийных сообщений, против которых так яростно и непосредственно протестовал А.А. Фадеев.

Достаточно сейчас сравнить эти произведения с трактовкой процитированного материала, как увидим – ничего общего, словно говорят и пишут о разных вещах.

В начале 1956 года в Москве заговорили о необходимости издать сборник литературных произведений, которые никак не попадали в журналы и книги. Особенно оживились эти разговоры и намерения после того, как узнали, что в некоторых журналах готовятся к публикации такие произведения, как роман В. Дудинцева «Не хлебом единым» (Новый мир. 1956. № 8—10). Судьба вроде бы предвещала успешное развитие этой идеи. Только что в «Новом мире» был опубликован роман А. Бека «Жизнь Бережкова» (1956. № 1—5), одновременно с этим повести В. Тендрякова «Саша отправляется в путь» (Новый мир. 1956. № 2—3) и С. Залыгина «Свидетели» (Новый мир. 1956. № 7), повеяло чем-то новым, непривычным для жизни советского общества, появились новые герои, новые конфликты, новая философия в человеческом общении. Действительно, возникало нечто вроде «оттепели», о которой сказал в своей повести «Оттепель» проницательный Илья Эренбург. «Русская литература не может жить без правды» – этот лозунг был неотъемлемой частью эстетической философии русской литературы ХIХ – ХХ веков и не раз повторялся в душе истинно русского писателя. Этой правдой повеяло в писательских кабинетах.

В. Каверин подробно рассказывает о том, как возник альманах «Литературная Москва». Сначала А. Бек и В. Рудный вели переговоры с Отделом культуры ЦК КПСС. Убедили заведующего Отделом Д. Поликарпова, что сборник будет полезным изданием, обсудили и утвердили даже членов редколлегии, таковыми стали Э. Казакевич, М. Алигер, А. Бек, К. Паустовский, В. Рудный, В. Тендряков, А. Котов, директор издательства «Художественная литература», В. Каверин. И пригласили Зою Александровну Никитину, собирательницу русских литераторов ещё в 20-х годах, вести деловую часть альманаха.

Естественно, приходилось отчитываться о работе над альманахом на писательских собраниях, одни одобряли работу, другие ехидно называли этот альманах «футбольной командой государства Израиль». Возникали и трудности, о которых с горечью говорил Э. Казакевич: «Что же делать, нам всё равно не обойтись без социалистического реализма». И. Эренбург, ознакомившись с содержанием альманаха, сказал В. Каверину, что альманах «мало отличается от хорошего номера «Нового мира». В. Каверин не согласился с ним и дал высокую оценку первого альманаха «Литературная Москва»: «Ни с «Новым миром», ни с любым другим журналом нельзя было сравнивать «Литературную Москву». Мы впервые напечатали шедевры Н. Заболоцкого «Журавли», «Лебедь в зоопарке», «Уступи мне, скворец, уголок» и др. Мы впервые опубликовали новые главы поэмы Твардовского «За далью – даль».

Глава, в которой он протягивает руку другу юности через пропасть семнадцатилетней разлуки:

После «Литературной Москвы» А. Ахматова и Л. Мартынов стали печататься часто – обет молчания, недоверия был нарушен, и это относилось не только к ним. «Заслонённые» произведения открылись перед читателем, показывая, что наша литература богаче, значительнее, чем это могло показаться» (Каверин В. Эпилог. М., 1988. С. 335).

В первом альманахе «Литературной Москвы» была напечатана глубокая статья Б. Пастернака «Заметки к переводам шекспировских трагедий», рассказ Василия Гроссмана «Шестое августа», а также произведения Пришвина, Федина, Мартынова, Симонова, Слуцкого, Розова, Антонова и др.

Второй альманах «Литературной Москвы» тоже вышел в 1956 году. В него вошли большой цикл стихов Марины Цветаевой, статья о ней и её творчестве Ильи Эренбурга, цикл стихов Н. Заболоцкого, интересные «Заметки писателя» А. Крона, рассказы Юрия Нагибина «Свет в окне» и Александра Яшина «Рычаги», статья М. Щеглова «Реализм современной драмы». Два года назад А. Яшин послал «Рычаги» в «Новый мир». Секретарь редколлегии «Нового мира» А. Кривицкий вызвал Яшина и посоветовал: «Ты, говорит, возьми его и либо сожги, либо положи в письменный стол, запри на замок, а ключ спрячь куда-нибудь подальше». Яшин спросил: «Почему?», тот отвечает: «Потому что тебе иначе 25 лет обеспечены». В. Каверин, которому Яшин рассказал этот эпизод, написал, что «Рычаги» прославили Яшина» (Там же. С. 339). В то время, сразу после войны, А. Яшин увидел, побывав в родных деревнях, что всю полноту власти в районе взяли райкомы, которые приказывали председателям колхозов и секретарям партячеек, что сеять, как собирать, как отчитываться в районе, главное, чтобы был хороший отчет. Крестьянин, колхозник перестал быть хозяином на земле, он слушает только приказы из района. «Я так понимаю наши дела… Пока нет доверия к самому рядовому мужику в колхозе, не будет и настоящих порядков, ещё хлебнём горя немало. Пишут у нас: появился новый человек. Верно, – появился! Колхоз переделал крестьянина. Верно, – переделал. Мужик уже не тот стал. Хорошо! Так этому мужику доверять надо. У него тоже ум есть». Откровенно говорили мужики о своей бедственной жизни, но, как только началось партсобрание, тут же все переменились – и заговорили то, что от них требовали райкомы: «Они тебе дают совет, рекомендацию, а это не совет, а приказ. Не выполнишь – значит, вожжи распустил. Колхозники не соглашаются – значит, политический провал» (Литературная Москва: Сборник второй. М., 1956. С. 506). Но как только началось официальное заседание партячейки, все вдруг изменились: «Лица у всех стали сосредоточенными, напряжёнными, скучными, будто люди приготовились к чему-то очень давно знакомому, но всё же торжественному и важному. Всё земное, естественное исчезло, действие перенеслось в другой мир, в обстановку сложную и не совсем ещё привычную и понятную для этих простых, сердечных людей» (Там же. С. 510). Безмерны страдания людей, возвращались после тюремной отсидки реабилитированные писатели (Н. Заболоцкий), а тут ещё и после войны будь послушным, покорным. Такая писательская позиция не могла быть одобрена официальной критикой.