Чтение онлайн

С декабря 1941 г. уход с рабочего места в промышленности, считающейся военной — то есть почти во всей промышленности, — /122/ был приравнен к дезертирству из рядов армии и объявлен преступлением, караемым с соответствующей строгостью[22] . Еще в начале войны была учреждена трудовая повинность, на основе которой все взрослое население могло быть мобилизовано на особо срочные работы, такие, например, как строительство оборонительных сооружений. В феврале 1942 г. все мужчины с 16 до 55 лет и женщины с 16 до 45 лет были объявлены подлежащими мобилизации на работу в промышленности и строительстве при соблюдении абсолютного приоритета для заводов, выпускавших самолеты, танки, оружие и боеприпасы, предприятий металлургической, химической и топливной промышленности. На протяжении всей войны это был главный источник получения рабочей силы: мобилизация затронула около 12 млн. человек, из которых половина использовалась на сезонных работах и примерно 3 млн. было направлено на постоянную работу на заводы и строительные площадки. Наибольшая численность мобилизуемых была достигнута в 1944 г., когда трудовые ресурсы пополнились за счет освобожденных областей[23]. Таким образом, когда уже в те годы говорилось, что «вся страна стала одним огромным военным лагерем» или что «ни завод — фронт, что ни колхоз — фронт», когда уже в наши дни советские историки утверждают, что была осуществлена «полная, всеобщая мобилизация экономики для обеспечения победы над врагом»[24], — то это не риторика, а точное описание действительности.

Подобные формы привлечения рабочей силы, однако, лишь в самой малой степени могли обеспечить приток мужчин зрелого возраста, так как большинство их было на фронте. К работе были привлечены пенсионеры и инвалиды, но это не могло дать решения проблемы. Основным резервом для народного хозяйства явились подростки и женщины. Во время войны советские заводы и фабрики были заполнены безусыми юнцами и женщинами. В различных отраслях промышленности доля рабочих, не достигших 18 лет, колебалась в пределах от 15 до 23%, но имелись отдельные предприятия, где она превышала 60—70%[25]. Еще более высокой была доля женщин. В обращении 8 марта 1942 г. содержалось требование, чтобы ни одна женщина «ни в городе, ни на селе» не оставалась в стороне от производительного труда. Доля женщин среди занятых в народном хозяйстве в целом превышала 57% (53% в промышленности). Работали женщины и на тяжелых производствах: в отдельные моменты их было более 38% среди работников металлургии и более 35% — среди работников угольной промышленности[26].

Своей победой в войне СССР обязан женщинам не меньше, чем мужчинам. Среди пришедшей на работу молодежи добрую половину доставляли девушки. У многих тружениц дома оставались дети. Всем им были знакомы тягостные трудности поисков пропитания для себя и членов семьи. Все или почти все они были одиноки, так как мужья, братья, сыновья были на фронте. Главный маршал артиллерии /123/ Воронов пишет: «Советские женщины в тылу проявили героизм не меньше, чем воины на фронтах». Писатель Чаковский, непосредственный свидетель блокады, утверждал, что женщины в Ленинграде обладали большей стойкостью, чем мужчины[27]. Но женщины не ограничивались работой в тылу: много их было и в вооруженных силах. В армии они были поварами, санитарками, телефонистками и радистками, медицинскими сестрами, врачами. Ими был укомплектован личный состав зенитных батарей в тылу и на фронте. В некоторых авиационных частях имелись смешанные или даже целиком женские экипажи. Женщины сражались даже в аду Сталинграда. Воздавая должное их участию в знаменитой битве, Чуйков сказал, что никогда, ни в одну войну, женщины не играли такой роли, как в Великую Отечественную войну 1941 — 1945 гг.[28]

Процесс организации военной экономики сопровождался централизацией управления ею; причем степень этой централизации были даже больше, чем та, которая была достигнута в ходе первой пятилетки[29]. На протяжении всего времени с начала индустриализации, даже в мирных условиях, советский производственный аппарат ни разу не испытал ничего похожего на реальную децентрализацию. Еще менее на это можно было рассчитывать в военное время. Поскольку же функционирование всего народного хозяйства было подчинено достижению лишь нескольких предельно ограниченных целей, централизация достигла своего максимального уровня. Немногие люди и органы управления могли диктовать законы всей национальной экономике: перемещать машины и оборудование из одной отрасли в другую, мобилизовать рабочую силу и направлять ее туда, где она была, по их мнению, всего нужнее; решать, как распределить имеющиеся блага, — одним словом, управлять всеми людскими, техническими, материальными и финансовыми ресурсами. Значительная часть советских историков продолжает указывать на столь мощную концентрацию полномочий, к чему советская экономика была предрасположена всей предшествующей историей ее планирования, не только как на одно из условий победы, но и как на признак абсолютного превосходства советской экономической системы[30]. Если второе из этих двух утверждений, как мы увидим, весьма спорно, то следует сказать, что и первое оспаривается учеными других стран, выражающими сомнения насчет эффективности подобных методов[31]. Факт тот, однако, что в той обстановке, в которой оказался Советский Союз, эти методы дали возможность правительству обеспечивать фронт всем необходимым, а обществу — продолжать существовать и производить, пусть даже ценой тяжелых лишений.

Производство вооружения нарастало от месяца к месяцу, и так продолжалось до самого конца 1944 г., когда были созданы настолько внушительные запасы, что стало возможным уже в первые месяцы 1945 г. осуществить первые осторожные шаги по возвращению к выпуску мирной продукции[32]. И то был не просто количественный /124/ рост. Военный опыт позволил постепенно отобрать лучшие образцы военной техники и сосредоточить усилия промышленности именно на них. Типичным можно считать развитие танкостроения, где превосходный Т-34, который произвел столь сильное впечатление на Гудериана под Москвой, завоевал абсолютно господствующие позиции[33]. Но не только танки, а и другая отобранная на основе опыта войны боевая техника — самолеты, пушки и т. д. — превосходила технику вермахта. После Сталинграда облик Красной Армии переменился: солдаты были вооружены уже не винтовками, а автоматами; численно меньшие, чем немецкие, советские дивизии обладали большей огневой мощью; на земле и в небе перевес в технических средствах над немцами нарастал, пока не сделался подавляющим[34]. По мере того как улучшалось качество и количество вооружений, в душах бойцов крепла вера в победу.

На основе таких же железных критериев централизации, какие определяли выпуск оружия и боеприпасов, обеспечивалась их доставка фронту, да и вообще снабжение фронта всем необходимым: от продуктов питания до обмундирования и снаряжения, в котором нуждалась современная армия. В первые недели войны обнаружилось, что у Советских Вооруженных Сил нет действенной организации тыла. То, что существовало, возглавлялось не специальным органом управления, а просто одним из отделов Генерального штаба, вскоре заваленным тысячами других заданий. Выявившиеся серьезные недочеты были усугублены беспорядками отступления: не хватало госпиталей для раненых, на железнодорожных узлах, где скапливались вагоны с горючим и боеприпасами, возникали пробки[35]. Летом 1941 г. был создан специальный орган управления службой тыла, во главе которого был поставлен генерал Хрулев, действовавший под верховным руководством Микояна, занимавшегося всем комплексом вопросов снабжения с начала войны и до ее конца. Руководителям службы тыла Сталин сказал: «Вам нужно быть диктаторами в тыловой полосе своих фронтов»[36]. Чтобы новый аппарат смог начать функционировать, понадобилось время, но уже летом 1942 г. он действовал на полную мощь. Войска получали не только боеприпасы, но и горячую пищу утром и вечером. Санитарная служба была в состоянии оказывать помощь раненым и не допускать распространения эпидемий — этого постоянно таившегося в засаде спутника войн такого масштаба, как та, что вели советские люди.

Самым слабым местом был транспорт. Он и до войны представлял собой одно из узких мест советской экономики. Зимой 1942 г. транспортной системе, подорванной потерей целых областей и республик, вражескими бомбардировками, перенапряжением в ходе эвакуации и доставки войск и техники к фронту, угрожал полный паралич. Транспорт поэтому был также отдан в подчинение Хрулева. Весной 1943 г. здесь была проведена полная милитаризация: любое нарушение дисциплины каралось военным трибуналом[37]. Так или иначе /125/ свои основные функции, тесно связанные с операциями на фронте и деятельностью военной экономики, транспорт смог выполнить. Это требовало от него подчас совершенно отчаянных усилий, как, например, летом 1942 г., когда немцы захватили Северный Кавказ и все сообщение с Закавказьем, а следовательно, в первую очередь с Баку, должно было вестись через Каспийское море и по бесконечно долгим путям в пустынях Средней Азии. Во время войны строилось относительно больше железных дорог, чем в предвоенные годы. В результате этого, а также благодаря быстрому восстановлению разрушенных путей СССР к концу войны располагал железнодорожной сетью длиною более 7 тыс. км[38].

Решения требовала проблема обеспечения продуктами питания. Сельское хозяйство до войны также принадлежало к самым уязвимым местам советской экономики[39]. Захватчики к тому же лишили его наиболее урожайных областей: Украины и в 1942 г. Северного Кавказа. Армия состояла большей частью из крестьян: село лишилось мужчин в еще большей мере, чем город. Две трети колхозников были призваны на фронт или направлены на другие работы. В деревнях неоккупированных областей остались женщины, дети и старики: они составляли 86% всей наличной рабочей силы. При этом им приходилось выполнять больший объем работы, чем тот, который раньше выполняли мужчины зрелого возраста, потому что с полей исчезли сельскохозяйственные машины: в 30-е гг. они уже были распространенным явлением в советской деревне[40]. И без того низкая производительность труда претерпела дальнейшее сильное понижение (так же, впрочем, было и в промышленности, и строительстве). Объем сельскохозяйственного производства резко сократился. Некоторые ценные культуры, например сахарная свекла, подсолнечник, почти целиком оказались по ту сторону фронта: потребление сахара уменьшилось в 20 раз и оставалось на очень низком уровне в течение всей войны[41]. Весьма тяжкими были потери и в главной отрасли: производстве зерновых. В неоккупированных районах средняя урожайность, которая и так была невысока (7,7 ц с 1 га в последние три года перед войной), упала до 4,4 ц с 1 га в 1942 г. и 4,2 ц в 1943 г. С точки зрения продовольственного снабжения 1943 г. был наиболее трудным. Положение стало улучшаться лишь в 1944 г. с освобождением западных областей; но, разоренные хозяйничаньем оккупантов, они мало что могли дать. В целом за время войны потребность страны в зерновых удовлетворялась на одну треть — одну вторую довоенного уровня[42].

В Москве и Ленинграде карточки были введены в июле 1941 г.; потом они постепенно распространились на все другие города и на все население, включая сельских жителей, но не крестьянство. Карточки выдавались на продовольствие и на все другие основные /126/ потребительские товары. Численность людей, охваченных государственной карточной системой, выросла с 62 млн. человек в 1942 г. до 80 млн. в 1945 г. Сверх того, нужно было кормить вооруженные силы, которые насчитывали примерно 11 млн. человек[43]. В зависимости от категории устанавливались разные нормы: для гражданского населения они колебались от 400 до 800 г хлеба в день, от 400 до 2200 г мяса в месяц, от 200 до 600 г жиров, от 200 до 500 г сахара. Нормы, как можно видеть, уже сами по себе были скудными (если не считать наиболее обеспеченных категорий), но к этому нужно добавить, что выдача по карточкам производилась очень нерегулярно. В более выигрышном положении находились работники промышленности, особенно на предприятиях, отнесенных к числу важнейших. В армии еда была у всех, но и здесь существовало четыре разных рациона: самый обильный предназначался войскам на передовой, самый урезанный — тыловым службам[44]. В продовольственном снабжении, таким образом, действовала та же шкала приоритетов, что и во всей военной экономике: абсолютное предпочтение отдавалось солдатам; за ними — как в годы первой пятилетки — шли промышленные рабочие. Снова повсеместно появились заводские столовые. Совхозы работали теперь для снабжения конкретных предприятий. Даже те немногие промышленные товары, которые поступали в торговлю, в первую очередь сбывались через специальные магазины на крупных заводах и фабриках[45].

Лишения были тяжелы для всех. Гражданскому населению государство обеспечивало лишь самый минимум средств существования. В дележе бремени невзгод оно сумело проявить себя суровым, но справедливым. Но то, что в общем и целом оно справилось со своей задачей, не должно затушевывать трагической действительности: страна жила в условиях крайнего обнищания. Объем благ, которые государство могло реализовать на внутреннем рынке, сократился до ничтожных величин: от 8 до 14% объема 1940 г.[46] — лучшего из довоенных годов, хотя, разумеется, и тогда советские граждане отнюдь не купались в роскоши. Для пополнения собственного пищевого рациона люди вынуждены были обращаться к другому источнику снабжения: колхозному рынку, цены на котором подскочили до небес. Заработная плата во время войны претерпела процесс выравнивания, который усиливался действием карточной системы; но, как было подсчитано, несмотря на общий рост номинальных заработков, реальная заработная плата в 1945 г. равнялась лишь 40% довоенной (43% — в промышленности)[47]. Это означало, иначе говоря, что она упала ниже среднего уровня заработной платы средины 20-х гг.

Советское государство не сочло необходимым (или целесообразным) вносить качественные изменения в свои взаимоотношения с селом, как это вынуждены были сделать другие государства, с целью гарантировать себе заготовку минимально необходимого количества сельскохозяйственных продуктов для военных потребностей. Система /127/ колхозов с изъятием у них по крайне низкой цене большей части их продукции с помощью разных форм обязательных поставок, их молчаливое, но от этого не менее эффективное огосударствление («Возможности государственного руководства колхозами практически были так же неограниченны, как и государственными предприятиями», — пишет один из советских историков[48]) — все это были черты, свойственные советскому сельскому хозяйству со времени его предвоенной коллективизации. Менять их не было нужды: во время войны они пригодились не меньше, чем во время индустриализации.