Чтение онлайн

Украина со своими экономическими ресурсами была как раз одной из тех стран, которые гитлеровцы намеревались подвергнуть самой интенсивной эксплуатации. Кроме того, эмигрантские националистические группы не нашли тут той поддержки, на которую надеялись; исключение составляли лишь некоторые западные районы, недавно вошедшие в состав СССР (именно здесь позже была навербована целая эсэсовская часть — дивизия «Галиция»). Оккупация на Украине носила поэтому такой же, если не еще более зверский, характер, как и повсюду. Во главе оккупационной администрации был поставлен один из самых кровожадных нацистских главарей — Кох. Всякая самостоятельная политическая деятельность националистов была запрещена. Позже, правда, они создали все в тех же западных районах несколько вооруженных формирований (особенно активными были группы Бандеры и Мельника), установивших свой контроль над некоторыми участками местной территории. Немцы относились к этим бандам со снисходительным терпением, если не с прямым доброжелательством, доходившим до поощрения, потому что те воевали исключительно против советских партизан[35].

Еще более скудные результаты дали попытки гитлеровцев стимулировать сепаратистские тенденции в Белоруссии. Немцы пытались здесь играть еще на двух струнах, помимо национальной темы: на религии и «колхозном вопросе». С большой помпой были возобновлены богослужения в нескольких ранее закрытых церквах; изо всех сил немцы старались возродить старые и посеять новые раздоры между сторонниками и руководителями разных вероисповеданий и сект. Но старания эти были очень скоро прекращены, так как оккупанты обнаружили, что и сами церкви могут превращаться в центры сосредоточения и мобилизации народной ненависти к захватчикам. Что касается земли, то по программе оккупантов она должна была перейти во владение германских колонистов (не случайно совхозы, как и /107/ государственные предприятия в промышленности, передавались, как правило, немецким предпринимателям). В самом начале, однако, немцы попытались использовать колхозы, чтобы обеспечить себе более быстрое и систематическое поступление сельскохозяйственной продукции. Потом они пообещали — и принялись было даже проводить — некую «реформу», смысл которой заключался в том, что земля в будущем должна будет вновь стать частной собственностью и поступить в индивидуальное владение тех, кто хорошо вел себя по отношению к оккупантам. Но всерьез этих обещаний никто не воспринимал, потому что даже те, кто, может быть, и соблазнился на подобные посулы, в конечном счете поняли, что немцы хотят лишь выиграть время и вывезти в Германию побольше добра[36].

Если немцам и удалось навербовать некоторое количество людей, согласившихся сотрудничать с ними, то результат этот был достигнут не столько с помощью политических средств, сколько с помощью самого элементарного шантажа голодом. Метод этот применялся как к военнопленным, уцелевшим после первых массовых казней, так и к гражданскому населению. Хотя немцы и отказывали ему в каком бы то ни было самоуправлении, но все же им нужны были хоть какие-то местные администраторы, которые бы беспрекословно выполняли их приказы (в городах их называли на немецкий лад — бургомистрами, а в деревнях — старым русским словом «староста»). Требовалось также некоторое подобие жандармерии, которая бы помогала им грабить и угонять население. Контрреволюционной эмиграции, которая уже находилась в их распоряжении, для этого было недостаточно. Пришлось набирать людей на месте из числа недовольных Советской властью и готовых перейти на сторону врага ради выполнения вышеупомянутых функций. Но и этого было все еще мало. Здесь-то и пошел в ход шантаж. Тот, кто хотел иметь хоть какую- то еду, должен был работать на оккупантов. В первое время вермахт набирал таким образом рабочую силу для выполнения грубой физической работы в тылу. И охотники находились, потому что для многих то был единственный способ утолить голод и сохранить жизнь. Потом, особенно после Сталинграда, когда в гитлеровских частях стала ощущаться нехватка людей, оккупационные власти пошли на использование завербованных таким образом работников и в вооруженных формированиях, предназначенных для борьбы с партизанами.

После войны среди западных историков нашлись такие, которые усмотрели в подобных формированиях разновидность «антисоветской и антисталинской оппозиции»[37]. На самом же деле речь шла о куда более элементарном явлении, в котором сознательный политический выбор играл очень незначительную роль. В целом на протяжении всей войны число коллаборационистов разного происхождения и разных национальностей составило почти миллион человек. Но независимо от своей идейной окраски то были люди, окруженные ненавистью в своей стране и осужденные на суровую расплату за предательство. /108/ Из них сколачивались банды наемников, которым было нечего терять, и во многих случаях эти банды дрались как бешеные. Но при первом же случае их бойцы стремились дезертировать или перейти к партизанам в надежде искупить вину и заслужить снисхождение. Вот почему немцы в конце концов стали выводить их с советской территории и применять в качестве оккупационных войск в других странах. Лишь в конце 1944 г., окончательно проиграв войну, гитлеровцы додумались до того, чтобы придать им — для «солидности» — видимость армии, «Русской освободительной армии», поставленной под команду перебежчика Власова и немногих других советских офицеров, примкнувших к нему в плену[38].

Сопротивление угнетенного населения оккупантам и их прислужникам становилось все более упорным. Оно принимало активные и пассивные формы. Самым важным из его проявлений было партизанское движение. Благодаря ему в тылу у вражеской армии распространилось постоянное ощущение опасности, притаившейся угрозы, что оказывало убийственное действие на моральное состояние германских солдат. Партизанское движение возникло отчасти стихийно, отчасти организованным путем. Следует, однако, договориться о том, что понимать под «стихийным», а что — под «организованным». Первые указания о развертывании в оккупированных районах вооруженной борьбы с захватчиками были даны советскими руководителями летом 1941 г., сразу же после того, как Сталин вновь взял в свои руки реальное руководство правительством. Указания эти содержались в трех документах: закрытой директиве ЦК ВКП(б) партийным организациям от 29 июня, речи Сталина по радио 3 июля и, наконец, в секретном постановлении от 18 июля, дававшем более точные указания насчет организации борьбы в подполье[39]. Из этого тем не менее не следует делать вывод, будто движение было заранее тщательно продумано и подготовлено. Напротив, мысль о нем появилась внезапно после начала войны.

В прошлом, в 20-е — начале 30-х гг., советское военное руководство считало, что в случае вражеского вторжения в тылу у противника необходимо будет развернуть партизанскую войну, и с этой целью специально занималось средствами и людьми, которым предстояло организовать партизанское движение. Однако во время массовых репрессий 1936—1938 гг. подобная предосторожность стала рассматриваться как проявление пораженчества, и все приготовления были свернуты. Почти все, кто занимался этими вопросами, погибли в годы страшного сталинского террора[40]. У Сталина сложилось предубеждение против подобного рода планов. Весьма вероятно, что он опасался их отрицательного воздействия на внутриполитическую обстановку. Речь шла как о моральном духе народа, которому он тогда обещал, что любой противник будет остановлен на границе и разгромлен на /109/ его собственной территории, так и о собственно политических опасениях: подозрении, как бы зародыш подпольного аппарата не сделался орудием в руках оппозиционных течений. Впрочем, его недоверие восходило к еще более давним истокам, включая даже те, которые переплетались с неизменным большевистским неприятием «партизанщины»[41]. Пронизанный государственностью образ мышления Сталина побуждал его рассматривать партизанскую войну, герилью, как своего рода второсортный суррогат действия регулярных армий. Подобное суждение, кстати, было высказано им и после победы[42]. Переменить мнение в 1941 г. его заставила лишь необходимость мобилизовать все и всякие возможные резервы. Не удивительно поэтому, что один из самых прославленных руководителей советского сопротивления, партизанский командир Федоров, позже писал: вплоть до сталинской речи 3 июля 1941 г. «никто не заботился о создании партизанских групп; признаюсь, что не помышлял об этом и я»[43].

Попытки оставить в неприятельском тылу нелегальный аппарат предпринимались в последний момент, когда гитлеровские полчища уже оказались у порога. Тогда для проведения секретной деятельности на оккупированной территории назначались подпольные комитеты партии, агенты Наркомата внутренних дел, активисты комсомола. Одной из их главных задач были как раз сбор и организация людей, создание баз для первых партизанских отрядов. Но, поскольку все делалось в величайшей спешке, эти мероприятия давали на первых порах скудные результаты. Ощущались недостаток подготовки и нехватка тех старых большевиков, которые обладали опытом подпольной работы. Стремительность и внезапность немецкого наступления не оставляли времени для того, чтобы установить необходимые конспиративные связи между немногочисленными ячейками будущего подполья, а также между ними и отступающими советскими войсками. Многие группы, оставленные в оккупированных районах, не сумели выполнить возложенные на них задачи и распались; другие были разгромлены репрессивным аппаратом немцев, немедленно приступившим к работе[44].

Как бы то ни было, именно от таких ядер активного сопротивления, в спешке сколоченных из людей, которые не хотели или не могли эвакуироваться, пошли первые побеги партизанского движения. Более массовый приток затем был обеспечен ему за счет попавших в окружение и потерявших управление в ходе трагических перипетий начального периода войны армейских частей. Если большая часть их личного состава попала в плен, то остальные, не желая сдаваться и не имея возможности соединиться с регулярной армией, искали прибежища в лесах. Так возникли первые вооруженные отряды, которые действовали в немецком тылу уже в 1941 г. Под Москвой и Ленинградом, где гитлеровцы были наконец остановлены, советское командование постаралось установить с ними контакт. Через линию фронта забрасывались связные и специально обученные диверсанты /110/ (в их числе была одна из самых знаменитых героинь партизанского движения, юная Зоя Космодемьянская, схваченная и зверски убитая фашистами). Битва под Москвой в своей оборонительной и в еще большей мере наступательной фазе явилась первым за всю войну сражением, в котором партизанские отряды играли важную тактическую роль. Некоторые наступавшие дивизии соединились с партизанскими отрядами, действовавшими в западных районах Смоленской области[45]. Немцам, правда, удалось в целом остановить советское наступление, после чего они провели в этой местности одну из самых массовых облав[46].

Как указывает один из советских статистических источников, к концу 1941 г. число активных партизан доходило до 90 тысяч, а партизанских отрядов — более 2 тыс.[47] Уже одни эти цифры показывают, что отряды были весьма немногочисленны: в каждом насчитывалось лишь несколько десятков человек. Из-за отсутствия должной организации зима 1941/42 г. сделалась для движения самым критическим периодом. Партизанские отряды, особенно действовавшие в наиболее отдаленных от фронта районах, не имели связи и снабжения, нужного снаряжения и приспособленных к зиме укрытий, а также соответствующей подготовки к методам ведения партизанской войны. Все это повлекло за собой распад некоторых отрядов, бойцы которых оказались в плену. Острой была нехватка оружия, но еще более острой — боеприпасов. Не было возможности оказывать помощь раненым[48]. Ряды вооруженного сопротивления поредели, но оно все же не угасло. По данным самой советской статистики (к которым следует относиться с осторожностью в силу их, по-видимому, неизбежной неточности, ибо порою встречаются противоречия между разными ее источниками), к середине 1942 г. численность партизанского движения составляла, несмотря ни на что, 65 тысяч человек[49]. Можно утверждать, следовательно, что движение это, даже будучи ослабленным, уже пустило весьма глубокие корни.

Начальные трудности партизанских отрядов породили новые сомнения и колебания в высшем советском руководстве. Партизанская война представлялась пока главным образом в виде саботажа и диверсионных актов. Среди штабных работников возникла малореалистическая идея засылать в немецкий тыл целые соединения — пехотные или кавалерийские дивизии — из состава регулярной армии. Но предложение это не было одобрено. Нарком внутренних дел Берия выражал скептицизм по поводу эффективности партизанских действий и утверждал, что лучше довериться прошедшей особую подготовку агентуре его спецслужб. Его доводы в течение некоторого времени оказывали влияние на Сталина и большинство других руководителей. Лишь в конце мая 1942 г. такие проекты были сняты с повестки дня, ибо стало ясным политическое значение борьбы в немецком тылу. Именно тогда было решено придать партизанскому движению ту организационную структуру, отсутствие которой оно /111/ так остро ощущало в первые месяцы и которой добивались все непосредственные участники партизанской борьбы[50].

При Верховном Главнокомандовании был создан Центральный штаб партизанского движения, во главе которого был поставлен белорус Пономаренко. Партизанские штабы были созданы и в областях. Объединение под началом централизованного руководства принесло движению ценную помощь двоякого рода: связь и снабжение. По приказу командования авиация сбрасывала отрядам во вражеском тылу людей и технические средства (особенно интенсивно такая поддержка оказывалась начиная с 1943 г.)[51]. Снабжение осуществлялось и через неприкрытые участки немецкого фронта, которые постоянно имелись из-за его большой протяженности. Первостепенное значение имела доставка партизанам переносных раций, позволявших им устанавливать регулярную связь с другими отрядами и с «Большой землей», как они называли теперь остальную часть Советского Союза, со столицей и находящимся там руководством страны. Летом 1942 г. в штаб-квартире в Москве состоялось несколько совещаний с наиболее крупными из вожаков партизанского движения. Плодом этих совещаний явились новые директивы, подписанные Сталиным 5 сентября. Был даже назначен «главнокомандующий» партизанским движением в лице Ворошилова, однако это решение, носившее скорее символический, нежели реальный смысл, несколько недель спустя было аннулировано[52].