Чтение онлайн

Трындец уставился на собеседницу, глядя, как она снова сует конец косы в рот и шумно обсасывает его.

– Надеюсь, ты подавишься своей косой, – сказал он.

– Это смотря кому из нас повезет. А теперь иди отсюда. Можешь и дальше напиваться, только блюй на колени кому-нибудь другому, ладно? А я жду Штыря.

Встав, Трындец пошатнулся, но тут же со всем возможным достоинством повернулся кругом и направился к выходу. Ему в любом случае не нравилась «Торговая таверна», особенно в эту ночь перед отправкой в Серебряное Озеро. Хуже того, он чувствовал: что-то здесь не так. Трындец не смог бы сказать, что именно, но подобное ощущение возникало у него и прежде, обычно накануне катастрофы. С другой стороны, вряд ли стоило кому-то об этом говорить, особенно если учесть, что, после того как его в прошлый раз посетило такое предчувствие, они без труда прикончили около сотни незадачливых разбойников.

Похоже, жизнь его обрела новую траекторию. Трындец, спотыкаясь, спускался по лестнице, делая по одному мучительному шагу зараз.

Оказавшись на улице, Трындец помедлил, чувствуя, как его обдает холодное дыхание ночи. Он решил, что терпеть не может сержанта Шрейку с ее пропитанной вином косой и большими мокрыми губами, подернутыми пленкой безжизненными, похожими на лужицы воды глазами, острым подбородком и широкими скулами, костистой грудью и слегка подвернутой левой ступней, из-за чего походка ее казалась неуверенной, несмотря на пружинистый зад. Особенно Трындец ненавидел Шрейку за ум и сочившийся, подобно змеиному яду, сарказм. Но больше всего его раздражало то, как сержант владела своим палашом. Только представить – разрубить мужика пополам до груди! Он ни за что бы не поверил, если бы не видел собственными глазами.

Это случилось сразу после того, как Трындец спас жизнь капралу Подтелеге, а может, непосредственно перед этим. Не важно. Да, Шрейка была слегка полновата в плечах, но в конце внезапной атаки она прыгнула вперед, зайдя противнику с фланга – тот ее даже не видел, и обе его руки были отчего-то подняты, – и нырнула ему под локоть, нанеся удар. Треснули ребра – хрясь! хрясь! – а потом хлынула кровь, и разбойник рухнул, захлебываясь красной жижей.

Да, Трындец действительно ненавидел Шрейку. Ненавидел настолько, что ему хотелось лишь одного – хорошенько оттрахать ее.

Но заурядным, как она выразилась, мужчинам не везет с подобными женщинами, отчего он ненавидел Шрейку еще больше. Так что следовало признать: его жалкая вселенная лишь в очередной раз показала ему свою унылую физиономию.

Он вдруг пошатнулся, ощутив внезапное озарение.

«Твоя вселенная, Трындец? Да это же твое идеальное отражение! Так есть, и так будет всегда. Будь же мужчиной и осознай эту истину!»

Да пусть черноперая чума пожрет Госпожу со всей ее удачей! В следующий раз, в следующей схватке, в следующем чем угодно, он решительно пойдет напролом, молясь, чтобы Господин Несчастье толкнул его в спину.

«Покончи уже с этим. Покончи раз и навсегда, будь ты проклят!»

А потом Трындец упал на колени, и его стошнило.

– Речь идет о великом благе, – говорил Плед, – и если для этого пришлось приковать к клятой стене нескольких несчастных придурков, это в любом случае лучше, чем если бы весь клятый континент оказался под водой и потонули многие тысячи.

– Легко тебе говорить, – возразила Голодранка. – Это ведь не тебя приковали к Стене Бури.

– Я рассуждал о принципах, Голодранка, поскольку именно к ним нам постоянно приходится обращаться.

– Твои принципы – всего лишь способ придать лоск неприятным подробностям, Плед. Поэтому я и говорю, что Камнедержец поступил правильно.

– Вообще-то, мы доподлинно не знаем, что сделал Камнедержец, – заметил Фолибор.

– Опять завел старую песню, – набросилась на него Голодранка. – Возможно, Фолибор, ты удивишься до глубины души, но твое невежество вовсе тебя не защищает и не оправдывает. Оно лишь подчеркивает твои изъяны, не говоря уже об ужасающем недостатке образования.

Фолибор моргнул.

– А ты, в свою очередь, позволяешь себе нападки личного характера, каковые являются последним прибежищем проигравших.

– Ошибаешься. Мое последнее прибежище – вот этот кулак, который врежется тебе в рожу.

– Ха! – фыркнул Плед. – Как будто физическое насилие – не первое, что выбирают обделенные интеллектом.

Голодранка нацелила на него палец:

– Вот именно! И как поступил Камнедержец на Стене Бури? Он прекратил сражаться! Положив таким образом конец всем убийствам и смертям!

пропела Никакнет, —

Тяжелые пехотинцы молчали, у некоторых на глазах выступили слезы.

Фолибор, вздохнув, откинулся на стуле. Хватило нескольких поэтических строк, чтобы не дать волю кулакам.

– Что там дальше? – хрипло спросил Плед.

Никакнет пожала плечами:

– Не помню, если честно.

– Что-то насчет «ослепшего глаза», – подсказал Изыск.

– Это не та песня, – прорычал Громоглас, яростно глядя на Изыска. – Ты имел в виду «Ипшанкскую балладу»…

– Вовсе нет! – рявкнул Изыск. – «Ипшанкская баллада» исполняется в ритме четыре-три-четыре, а барабан нужно понизить на октаву…

– И еще кто-нибудь должен отбивать контрапункт чечеткой!

– Это только в Дал-Хоне! Никого больше не волнует какая-то чечетка, клятый дурень!

Фолибор застиг всех врасплох, стукнув кулаком по столу и расплескав вино и эль.

– Мы обсуждали принципы, составляющие истинную этическую добродетель, друзья мои. Голодранка решила сосредоточиться на судьбе Камнедержца на Стене Бури и на Омовении Слезами, которое затем очистило Коланс. Могу ли я воспользоваться возможностью, приведя в качестве контрпримера так называемый Подвиг без Свидетелей…

– Только не это! – крикнула Голодранка. – Если никто не видел, как погибли охотники за костями, то откуда, Худ побери, мы вообще можем знать, что там произошло? Вся эта история – подделка! Даже хуже того – выдумка!

Плед привстал на стуле, оскалив зубы.

– И что плохого в выдумке?

вдруг снова пропела Никакнет, —