Чтение онлайн

Для тех, кто жил в то время, а также для многих историков последующих эпох XIV и XV столетия казались временем опасностей, волнений и упадка. Внутренние и внешние войны Англии – в особенности кампании в Шотландии, Франции и Нидерландах – длились дольше, охватывали большие территории, обходились дороже и вовлекали в себя большее число людей, нежели все войны, в которые она была вовлечена по завершении периода викингов. На самих Британских островах англичане не доверяли валлийцам, несмотря на завоевания Эдуарда I. Постоянные мятежи, кульминацией которых стало восстание Оуэна Глендоуэра (после 1400 г.), казалось, оправдывали это недоверие и напоминали о пророчествах, что предсказывали изгнание англичан из Уэльса. Усиливалась и подозрительность кельтов по отношению к англичанам, подогревавшаяся горечью и отвращением, которую испытывают побежденные или угнетенные. «Тирания и жестокость англичан, – утверждал один шотландец в 1442 г., – известны всему свету, что ясно проявилось в их преступлениях против французов, шотландцев, ирландцев и жителей соседних земель». Голод, болезни и чума (с 1348 г.) резко сократили население Англии к началу XV в. (возможно, почти вдвое), и это нанесло серьезный ущерб английскому обществу. К концу XV в. французские политики с неодобрением отмечали привычку англичан смещать и убивать своих королей и их детей (как это произошло в 1327, 1399, 1461, 1483 и 1485 гг.) с регулярностью, невиданной в других странах Западной Европы. Духовная неудовлетворенность и распространение ереси привели темпераментного канцлера Оксфордского университета, доктора Томаса Гаскойна, к выводу о том, что английская церковь его времени пришла в упадок, а епископы и духовенство не справляются со своими обязанностями. Популярный поэт, писавший около 1389 г., считал, что период видимого упадка даже слишком отчетливо отражается в экстравагантной и неприличной моде на накладные плечи, узкие, в обтяжку, корсажи, обрисовывающие икры чулки и башмаки с длинными носами.

Конечно, не стоит слишком доверять оценкам современников, особенно если они жили в крайне напряженную или мятежную эпоху. Ныне признается, что войны могут иметь и творческую сторону, в данном случае усиливая в англичанах осознание национальной идентичности; что голод и болезни не обязательно наносят обществу смертельный удар, а экономический спад не всегда вызывает депрессию; что распространение ереси и критика церковных институтов могут усилить в людях личное благочестие; что, как показывает эволюция Парламента, политические кризисы оказывают и конструктивное воздействие; и наконец, что достижения литературы и искусства чрезвычайно страдают из-за гражданских конфликтов или брожения в обществе. С удобной позиции конца XX в. позднее Средневековье представляется, безусловно, сложным и бурным периодом, но одновременно и полным жизни, высоких устремлений и прежде всего очарования.

Король и его двор, центр которого составляла королевская семья и ее свита, являлись фокусом и точкой опоры английского правительства и политической жизни. Главным для того и другой были взаимоотношения между королем и его влиятельными подданными: прежде всего баронами и магнатами, но также рыцарями и эсквайрами из графств, зачастую стремившихся достичь ранга барона, богатыми купцами, епископами и талантливыми клириками; все они искали покровительства Короны, выгодных должностей и продвижения. Успехом для короля было установление гармоничных отношений со всеми или с большинством влиятельных подданных, ведь только тогда можно было быть уверенным в политической стабильности, эффективности управления и внутреннем мире. Укрепление суверенной власти короля, усиленное (после 1216 г.) признанием того, что корона должна переходить старшему сыну покойного монарха, а также расширением сферы деятельности королевской администрации, находившейся в руках чиновников и слуг короля, не могло не затронуть феодальную власть крупных землевладельцев в регионах. Однако сам принцип наследственной монархии, хотя он и уменьшал вероятность столкновений королевских родственников в борьбе за корону, оставлял открытой вероятность того, что время от времени она будет доставаться не вполне подходящим (в силу юности, характера или неспособности) королям. Кроме того, постоянная война на протяжении XIV и XV столетий предъявляла серьезные требования к английским монархам. Начиная с правления Эдуарда I, не проходило ни одного десятилетия без того, чтобы англичане не воевали – за морями или на Британских островах. Каждое поколение англичан позднего Средневековья лучше, чем их предки, знало о требованиях, бедствиях и последствиях войны.

После гражданской войны, разразившейся в правление Генриха III, была предпринята успешная попытка примирить англичан и успокоить страну, благодаря чему король и его подданные смогли восстановить стабильные взаимоотношения, отдававшие должное правам и чаяниям обеих сторон. Новый монарх, Эдуард I (1272-1307), показал себя способным, талантливым и успешным в делах правителем, и он был полон решимости укрепить свои позиции суверена. Но его неотступное стремление утвердить свою власть на всей территории Британских островов, даже на тех, что лежали за пределами королевства, привело к эпохе постоянной войны.

В Уэльсе он победил Гвинедд наиболее могущественное и независимое из сохранившихся местных владений, а после смерти Ллевелина ап Гриффидла в 1282 г. завоевание Уэльса успешно завершилось после двухсот лет беспрерывной войны. Благодаря этому Корона распространила свою власть в Северном и Западном Уэльсе и сформировала княжество, охватывавшее половину страны. В 1301 г. оно было передано старшему сыну короля, первому англичанину, ставшему принцем Уэльским – замечательное достижение, хотя и весьма дорогое. Необходимо было возместить материальный ущерб; изобретательный план поддержания безопасности включал в себя строительство дюжины новых и реконструкции полудюжины существовавших крепостей, по большей части окруженных городками, которые были защищены стенами и населены лояльными Короне иммигрантами; Для покоренных земель была создана постоянная система управления. Эта система (о которой объявлено в Руддланском статуте 1284 г.) возникла как военная администрация, но вскоре она восстановила мир и стабильность благодаря взвешенному сочетанию английских новшеств и валлийской практики. Отношения между новыми правителями и валлийцами характеризовались твердостью, которая смягчалась справедливостью и примирительным духом, поэтому восстания 1287, 1294-1295 и 1316 гг. не охватили больших территорий и не стали особо угрожающими. Тем не менее, цена завоевания была огромной. Во всех графствах Англии и за ее пределами набирали солдат и моряков, архитекторов, ремесленников и рабочих для службы в Уэльсе. Только в 1277-1301 гг. на строительство замков потратили 75 тыс. фунтов (искусный каменщик в это время зарабатывал меньше 2 шиллингов в неделю), а подавление восстания 1294-1295 гг. обошлось в сумму около 55 тыс. фунтов. К счастью, королевское управление в Уэльсе доказало свою эффективность: к середине XIV в. оно приносило доход в казначейство, а валлийское дворянство процветало в сотрудничестве с чужеземным режимом.

Лишь после того, как Ллевелин был устранен, Эдуард I обратился к лордам Уэльской марки (или пограничной территории) – в основном к английским магнатам, – чтобы утвердить суверенную власть также и над ними и их вассалами; кроме этого, он поставил валлийскую церковь и ее епископов под свой прямой контроль. Все предприятие Эдуарда демонстрирует изобретательность, решимость и стратегическое мышление, далеко выходящие за рамки военной кампании. Но чувство горечи, присущее побежденным, которые теперь подчинялись чужеземным властям, духовным и светским, невозможно было с легкостью устранить. Если бы английское правление превратилось в порабощение, если бы экономические выгоды от стабильного режима исчезли, если бы отношения между местным населением и иммигрантами ухудшились, для английского государства немедленно возникли бы серьезные проблемы, а колониальное правление оказалось бы под угрозой.

Эдуард I стремился также к распространению своего верховного господства на Шотландию. Это было исключительно дерзким предприятием, поскольку, в отличие от Уэльса, Шотландия имела собственного монарха (из дома Канмора), а шотландцев, особенно уроженцев отдаленных областей Хайленда, горной Шотландии, отличало пламенное чувство независимости. Но, как и в Уэльсе, возможность установить здесь английское владычество возникла в правление Эдуарда I, в 1286 г., после смерти короля Александра III, а затем и кончины его внучки и наследницы, последовавшей четырьмя годами позже. Эдуард принял приглашение шотландских «хранителей королевства» уладить вопрос с престолонаследием и воспользовался этим «великим делом» (1291-1292), чтобы гарантировать признание себя «верховным правителем» Шотландии. Сопротивление шотландцев и усилия Эдуарда, намеревавшегося превратить свои претензии в реальность, породили бесплодный период взаимной вражды между двумя странами, длившийся до XVI в. Шотландцы искали помощи у Франции (1295) и поддержки папского престола, а защита политической независимости под руководством Уильяма Уоллеса (казнен в 1305 г.) и Роберта Брюса (король Роберт I, 1306-1329) породила стойкое чувство патриотизма. Ряд английских вторжений в течение пятидесяти лет после 1296 г. привели лишь к установлению зыбкого военного и административного контроля над Лоулендом, низинной Шотландией, но его было трудно поддерживать в бедной и враждебно настроенной стране, а финансировался он в основном из Англии. Кроме того, англичане не покорили северные моря, не смогли подчинить себе и контролировать север и запад Шотландии. Таким образом, англичане не добились тех преимуществ или успехов, которых они достигли в Уэльсе, и даже в сражении (особенно при Баннокберне в 1314 г.) их кавалерия потерпела унизительное поражение от более маневренных шотландцев. Эдуард III, лично занявшийся делами управления в 1330 г., быстро отверг Нортгемптонский договор (1328), по которому Англия признавала короля Роберта и отказывалась от претензий на верховное правление. После этого англо-шотландские отношения представляли собой печальный перечень вторжений, приграничных рейдов, периодов английской оккупации южных графств, франко-шотландских соглашений, вылившихся в Старый союз, – включая даже пленение короля Давида II при Невилл-Кросс (1346). Но и после того, как английские претензии и устремления были сломлены решительным и объединенным сопротивлением шотландцев, Шотландия оставалась постоянным и весьма дорогостоящим противником.

После Баннокберна Роберт I пытался воспрепятствовать новым английским операциям в Шотландии, используя ситуацию в Ирландии. В 1315-1318 гг. его брат, Эдуард Брюс, обеспечил себе поддержку англо-ирландских магнатов и в 1316 г. был провозглашен Верховным королем Ирландии. Вскоре после этого Роберт сам посетил Ирландию, и это, вероятно, должно было стимулировать развитие «панкельтского» движения против Эдуарда II Английского (1307-1327). Вмешательство шотландцев явилось жестоким потрясением для английского правительства и обнаружило слабость его режима в Дублине. Ни один английский король не посетил Ирландию в 1210-1394 гг.- даже Эдуард I, покоритель Уэльса и «молот шотландцев». Вместо этого Эдуард I безжалостно выкачивал из страны ресурсы – людей, деньги, продовольствие, – предназначавшиеся для его войн и строительства замков в Уэльсе и Шотландии. Жестокая эксплуатация и отсутствие далекого правителя со временем привели к злоупотреблениям местных властей и разрушению установленного порядка, чем не преминули воспользоваться англо-ирландские магнаты и гэльские вожди. Королевские чиновники осуществляли контроль над все более слабеющей и пренебрегаемой администрацией, тогда как XIII век стал временем гэльского культурного и политического возрождения. Все это способствовало успеху Эдуарда Брюса, в правление которого Ирландия, по словам современника, «была одной колеблющейся волной мятежа». Английское верховное правление так никогда и не оправилось от этого удара, и впоследствии Англия оказалась не в состоянии утвердить свою власть на всем острове. Вместо того чтобы быть источником денежных ресурсов, Ирландия стала финансовым бременем; доход от нее после 1318 г. не превышал трети дохода времен Эдуарда I и потому был недостаточен для поддержания английского правления. Отправлявшиеся время от времени экспедиции, которые возглавляли малозначительные фигуры, мало что могли сделать для возрождения власти короля, и территория, находившаяся под его прямым контролем, постепенно сократилась до Пэйла (территория вокруг Дублина). Когда доступные правительству меры свелись к расовой и культурной сегрегации и даже к преследованиям (что проявилось в серии законодательных актов, кульминацией которых стал статут Килкенни 1366 г.), по сути это стало признанием поражения. Призрачная власть «правителя Ирландии» в позднее Средневековье оказалась дорогостоящей, а подданные жили здесь в беззаконии, были враждебны английскому правлению и готовы склониться перед шотландцами, французами и даже валлийскими мятежниками.

Английские монархи требовали от валлийцев, шотландцев и ирландцев признания своего верховного правления, однако отвергали аналогичные претензии французского короля в Гаскони, где те же самые английские короли, как герцоги Аквитанские, с 1204 г. являлись вассалами французской короны. Гасконь находилась в центре англо-французских отношений как до, так и во время Столетней войны (1337-1453): она заменила Нормандию и Анжу в качестве главного яблока раздора. Ко времени восшествия на престол Эдуарда I эта богатая винодельческая провинция была единственной английской территорией во Франции, а политическая связь Гаскони с Англией укреплялась благодаря процветающей экспортной торговле сухим вином, дополнявшейся перевозками английской шерсти и зерна по морю в Бордо и Байонну: в 1306-1307 гг. доход герцогства составлял около 17 тыс. фунтов и вполне стоил того, чтобы за него сражаться. Споры с французским королем относительно гасконской границы и прав гасконцев были постепенно поглощены более важными проблемами подданства и суверенитета, навязанных настойчивым, самоуверенным французским государством, которое стремилось ужесточить контроль над своими провинциями и вассалами (включая английского герцога Аквитании). Со своей стороны Эдуард I и его преемники не желали, чтобы права французской короны усиливались или приобретали особое значение в Гаскони. Результатом стала серия инцидентов, мирных переговоров, попыток «выкурить» противника (когда французские армии периодически вторгались в Гасконь, а герцогство время от времени конфисковывали) и английских экспедиций, включая визит самого Эдуарда I (1286-1289).

Отношения между Англией и Францией могли бы и дальше развиваться в том же духе, если бы не два фактора. Английское правительство враждебно относилось к франко-шотландскому союзу (с 1295 г.) и пришло в ярость после того, как французы предоставили убежище шотландскому королю Давиду II (1334), когда Эдуард III вторгся в Шотландию. Еще более спорными были последствия приближавшегося вымирания старшей мужской линии французской королевской династии Капетингов. Смерть четырех французских королей, одного за другим, в 1314-1328 гг. каждый раз требовала принесения нового оммажа за Гасконь, что само по себе раздражало, но кончина последнего Капетинга в 1328 г. поставила вопрос о наследовании французского престола. В тот момент новый английский король Эдуард III (1327-1377) не был в состоянии предъявить претензии на престол в силу прав матери-француженки, Изабеллы, но в 1337 г., когда ситуация в Гаскони еще больше ухудшилась, он сделал именно это. Его действия, возможно, поначалу носили тактический характер и должны были рассердить нового короля Филиппа VI Валуа, однако нельзя отрицать и того, что, если бы английский король стал королем Франции, это одним махом решило бы сложный гасконский вопрос: Гаскони была бы гарантирована политическая стабильность и экономическое процветание. Поэтому, когда в 1337 г. французский флот был замечен у побережья Нормандии, по пути (как полагали англичане) в Шотландию, началась война, затянувшаяся более чем на столетие.

Цели Англии в этой войне не оставались постоянными, и ее политика не была последовательной. Английская военная дипломатия, особенно в XIV в., определялась преимущественно сиюминутными проблемами: как поддерживать независимое управление в Гаскони, как предотвратить атаки шотландцев на северной границе, предпринимаемые в поддержку французов. Даже после того, как в 1337 г. Эдуард III предъявил права на французскую корону, он был готов отпустить за выкуп французского короля Иоанна II, взятого в плен в сражении при Пуатье (1356), а также забыть о своих претензиях, вытекающих из договора, заключенного в Бретиньи (1360) в обмен на практические уступки. Тем не менее династические связи, коммерческие и стратегические интересы, даже разное отношение к папам, пребывавшим в 1308-1378 гг. в Авиньоне, соединились, чтобы распространить англо-французский конфликт на Нидерланды, Кастилию и Португалию, а также на Шотландию, Ирландию и даже Уэльс. Поначалу, в 1338-1340 гг., войны (ведь это была несвязанная серия конфликтов, а не одна война) состояли из осад городов Северной Франции; затем, в 1341-1347 гг., на смену им пришли более энергичные кампании, быстрые продвижения по французским провинциям Бретань, Гасконь и Нормандия (результатом стали победа англичан при Креси и взятие Кале). В 1355-1356 гг. последовали дерзкие марши, или chevauchees (набеги), старшего сына Эдуарда III, Эдуарда Черного Принца, из Гаскони (кульминацией которых стала победа при Пуатье), а также набег самого короля на Реймс – традиционное место коронации французских королей – в 1359 г. Возобновление войны в Кастилии в 1367 г. знаменует начало периода более скромных и осторожных кампаний в Португалии, во Фландрии и в самой Франции, а обе стороны постепенно истощали свои силы.