Чтение онлайн

Манин имел довольно солидный послужной список, но в нем, впрочем, не было ничего особенного. В основном он отличился хорошей службой на посту подесты в Вероне, когда ему пришлось разбираться с последствиями катастрофического наводнения 1757 года. От своего предшественника-дожа он разительно отличался честностью. Даже в худшие времена, которые были еще впереди, его честность не подлежала сомнению. Но в те годы, когда его призвали служить республике, ей требовались другие качества, более важные, чем честность.

Французская Третья республика, провозглашенная Национальным собранием 17 июня, сначала заявляла о мирных намерениях, однако из отношения европейских монархов скоро стало ясно, что мира не будет. Философия революции — безумная вещь. Она распространилась по всей Западной Европе, зараза прогрессировала, по примеру Франции уже зашатались и другие троны. Опасность угрожала тысячелетним политическим основам всего континента. В июне 1790 года венецианский представитель в Турине предупреждал сенат о тайной французской организации, рассылающей по всей Италии своих агентов для ведения революционной пропаганды и распространения смуты. Через три месяца эти тревожные слухи подтвердило пространное сообщение венецианского посла в Париже Антонио Капелло. Он писал, что эта организация включает несколько видных участников Национального собрания, таких как Мирабо, Лафайета и аббата Сийеса.

Венеция, конечно, была республикой, но она никогда не претендовала на радикализм или эгалитарность. В самом деле, вся ее конституция была насквозь пропитана духом элитарности. Хотя в последнее время ее аристократия не раз подвергалась вливанию свежей крови, обычному горожанину проникнуть туда было труднее, чем в пэры Британии или даже Франции, куда можно было попасть за заслуги, талант и личные достоинства по милости короля. Правящие семейства Венеции пугались доктрин революции почти так же, как самых реакционных аристократов Австрии, Англии и Пруссии. Иными словами, европейские монархи не знали, почему бы светлейшей, пусть не слишком эффективно, зато с энтузиазмом не присоединиться к борьбе против безбожия и хаоса, которые сеяла революция.

Вскоре им пришлось признать, что они ошибались. Не то чтобы республика недооценивала опасность переворота. Джорджо Пизано и Карло Контарини тихо устранили, но было множество других, вроде барнаботти и читтадини, не скрывавших своего сочувствия радикальным взглядам. Десять членов совета и трое обвинителей натянули поводья. Появилась строгая цензура, политические митинги запретили. За всеми иностранцами и многими венецианцами следили. Но когда в ноябре 1791 года король Виктор Эммануил Сардинский предложил Венеции вступить в лигу Италии, чтобы противостоять якобинской угрозе, та ответила, что не считает необходимой такую меру. Угроза сильно преувеличена, и меры предосторожности она вполне способна принять самостоятельно.

Через шесть месяцев разразилась война. Сначала войска развернула Австрия, за ней последовали Пруссия и Сардиния. Затем, 10 августа 1792 года, в Париже толпа заполнила Тюильри, перебила швейцарскую гвардию в поисках королевской семьи, которая незадолго до этого укрылась в здании Национального собрания, — и самым неприятным образом поразила венецианского посла Альвизе Пизани. Он писал своему другу:

Потрясение и вправду оказалось слишком сильным для него. Оставив посольство на своего секретаря, он с семьей бежал в Лондон, где и остался еще на три года.

В сентябре 1792 года король Сардинии снова попытался заручиться помощью Венеции. На этот раз он предложил ей вместе с королем Неаполя заключить нейтральный оборонительный союз, к которому, как он надеялся, вскоре присоединятся все государства Италии. Но Венеция снова наотрез отказалась — коллегия приняла такое решение, не подумав даже обсудить этот вопрос в сенате. Они напомнили, что Венеция официально объявила о своем нейтралитете, как она может вступать в какие-либо союзы, сохраняя нейтралитет? В качестве аргумента это звучало слабо, но правителям хватило. Даже через четыре месяца, когда король Людовик XVI сложил голову на гильотине, их не удалось растормошить. В Венеции, как и в любой столице Европы, не исключая и Парижа, людей эта новость потрясла и ужаснула, но требование разорвать дипломатические отношения с Францией — очень мягкая реакция в подобных обстоятельствах — было отклонено сенатом, и Альвизо Пизани сохранил ранг и титул, продолжая получать свое жалованье в безопасном Лондоне. В это время французскому представителю в Венеции позволили повесить на своем доме республиканский флаг. В феврале 1793 года монархи предприняли последнюю попытку. Великобритания, Австрия, Пруссия, Голландия, Испания и Сардиния образовали коалицию с целью защитить Европу от безбожников и цареубийц. Исполнит ли Венеция свой священный долг? Венеция не исполнила.

Нейтралитет может являться очень достойной политикой. Но если Франческо Пезаро не мог произвести на соседей впечатления, то нейтралитет нужно было подкрепить силой. Война между Францией и Австрией неизбежно затрагивала итальянские территории, Ломбардия и Венето того и гляди сделаются полем битвы. Куда в это время денется Венеция, которая, хоть и склоняется к миру, но должна быть готова к войне? А если она не будет готова, кто поручится, что ее территориальная целостность не будет нарушена? В нынешних условиях под угрозой оказывались и ее независимость, и само ее существование.

Так, день за днем, пытался доказывать свою позицию Пезаро, но спорил он зря. Контраргументы опять были слабыми, нигде больше они не прошли бы. Вооруженный нейтралитет такого рода, какой он предлагал, требовал значительной реорганизации, даже, скорее, реконструкции армии и флота. Как могла республика осуществить такие меры без чудовищных поборов с населения? Армия революции уже отбросила вторгшихся пруссаков при Вальми и нанесла крупное поражение австрийцам при Жемаппе.

Неужели Пезаро думал, что Венеция может устоять перед такой могучей военной силой? Или венецианская армия на западной границе должна была отпугнуть французов?

Эти споры могли продолжаться до бесконечности, но они не имели никакого отношения к истинной причине бездействия Венеции. А дело было в том, что Венеция была полностью деморализована. Настолько, что при мысли о том, что нужно отправить куда-то войска, сразу же пропадали всякие силы. Мир, удовольствия, любовь к роскоши, «блаженное безделье» подточили ее силы. Она была старой, усталой и избалованной. Даже ее хваленая конституция, предмет зависти всех соседей, казалось, дала трещину. Голоса покупались и продавались, действующая олигархия постоянно таяла, сенат деградировал почти до уровня секретариата, ставящего печать. В последнее десятилетие существования государства почти каждое политическое решение, похоже, только приближало его конец. Может быть, Венеция желала смерти? Если так, она была ей дарована быстрее, чем можно было ожидать.

Почти два года после казни короля Людовика отношения между Францией и Венецией оставались корректными, подчас даже теплыми. Никакие благочестивые заявления о нейтральности не могли скрыть того факта, что венецианская олигархия является в душе проавстрийской и монархически настроенной, а новый французский посол Лаллеман прекрасно знал, что за каждым шагом в Венеции ведется наблюдение, о любом движении сообщается обвинителям. С другой стороны, у него не было причин считать, что за его коллегами-дипломатами в городе следят меньше, и если даже он не мог надеяться снискать дружбу, он хотя бы получил свою долю уважительной ненависти. В конце концов у Франции теперь не было в Европе друзей. Приходилось дорожить отношениями с удачно расположенным стратегически, нейтральным государством.

Однако в конце ноября 1795 года французская армия одержала первую победу над австрийцами на территории Италии — при Лоано, маленьком приморском городке, на полпути между Сан-Ремо и Генуей. Почти сразу же французские отношения с Венецией испортились, и первым признаком ухудшения стало категорическое требование изгнать со своей территории графа Лилльского, брата убитого короля. Он поселился в Вероне в прошлом году и после смерти юного дофина в июле издал прокламацию, в которой под именем Людовика XVIII официально заявил о правах на французский трон. Так за четыре месяца он превратил Верону в центр активности французских эмигрантов.