Чтение онлайн

Но тем временем герцог Феррарский, которого интердикт тяготил гораздо меньше, одержал блестящую победу над папской армией, двигавшейся по направлению к его городу по нижнему течению реки По, и Юлию еще раз пришлось защищаться. В середине мая преемник Шомона, Джан Джакомо Тривульцио, участвовавший в половине всех сражений столетия в разных частях полуострова и со времен Карла VIII являвшийся верным сторонником французов, возглавил второй поход на Болонью; и по его приближении жители города, увидев возможность освободиться раз и навсегда от ненавистного кардинала Алидози, подняли восстание. Кардинал в панике бежал, спасая свою жизнь, даже не позаботившись предупредить ни герцога Урбино, который с папскими войсками располагался лагерем на западных подступах к городу, ни венецианцев, находящихся под Капелло в миле или двух к югу. Таким образом, обе армии, застигнутые врасплох, не имели ни шанса удержать город, ворота которого уже закрылись перед ними, и с трудом, потеряв при этом часть обоза, смогли выбраться из этой ситуации, столь же опасной, сколь и унизительной. 23 мая 1511 года Тривульцио с триумфом вошел в Болонью во главе своей армии и восстановил власть семьи Бентивольи.

Кардинал Алидози, который за неимением других достоинств, кажется, обладал хотя бы чувством стыда, заперся в замке Риво, чтобы избежать папского гнева; но предосторожности оказались излишними. Юлий, который несколькими днями ранее благоразумно отступил в Равенну, не испытывал к нему злобы. Даже сейчас, по мнению папы, его возлюбленный друг не сделал ничего плохого, и он без колебаний возложил всю вину за это несчастье на герцога Урбино, которого немедленно призвал к себе. Последующая беседа едва ли уменьшила давнее презрение герцога к Алидози, которого он теперь сделал козлом отпущения. Поэтому, когда на улице он столкнулся лицом к лицу со своим старым врагом, который покинул свой замок и только что прибыл в Равенну, чтобы поведать папе свою собственную версию недавних событий, герцог был уже не в силах сдерживать свой гнев. Стащив кардинала с мула, он кинулся на него с мечом; свита Алидози, думая, что герцог, возможно, действует по приказу папы, не решилась вмешаться и двинулась вперед, только когда герцог снова вскочил на коня и ускакал в Урбино, оставив их хозяина валяться мертвым в пыли.

Горе папы Юлия из-за убийства его фаворита было, как мы можем прочитать, ужасно. Он неудержимо рыдал, отказывался от пищи. Он отказался дальше оставаться в Равенне и немедленно отправился в Римини в закрытом паланкине, и все, кто встречался на пути, могли отчетливо слышать его рыдания, доносившиеся из-за опущенных занавесок. Только через какое-то время после прибытия Юлий сумел взять себя в руки; но его ожидали новые несчастья. Мирандола (за этот замок папа всегда чувствовал себя лично ответственным) была в течение одной-двух недель захвачена Тривульцио. Папская армия, сбитая с толку, деморализованная и лишенная командующего, развалилась. С освобождением Болоньи открылась дорога для французов, которые теперь могли захватить все церковные земли в Романье, за которые папа сражался так долго и упорно. Все труды последних восьми лет были уничтожены. И теперь, в Римини, папа обнаружил воззвание, прибитое к двери церкви Санто Франческо и подписанное девятью его собственными кардиналами и поддержанное Максимилианом и Людовиком Французским, в котором провозглашалось, что первого сентября в Пизе соберется Всеобщий церковный собор, чтобы расследовать и исправить злоупотребления его понтификата.

Однако даже сейчас, хоть и ненадолго, самые унизительные новости от папы скрывали. Папские агенты в Болонье сообщили, что торжествующие граждане не только снесли замок, который он построил в центре города больше для собственного прославления, чем для защиты; они также свалили бронзовую статую, заказанную у Микеланджело, и продали ее на переплавку герцогу Феррарскому, который, в свою очередь, переплавил ее в огромную пушку, которую любовно назвал Юлием.

И как папа, и как человек Юлий II имел множество недостатков. Он был горячий, импульсивный («настолько импульсивный, — писал Гвиччардини, — что это погубило бы его, если бы не почтение к церкви, разногласия государей и условия того времени»), непостоянный, мстительный, плохой организатор и руководитель, плохо разбирающийся в людях. Будучи опытным тактиком-дипломатом, он неважно ориентировался в долговременной стратегии. Пожираемый ненасытным честолюбием, он был крайне неразборчив в средствах, стремясь достигнуть своих целей. Определенными качествами, однако, он обладал в полной мере — отвагой и неукротимым духом. По возвращении в Рим, когда ему было около семидесяти, папа уже обдумывал новый союз, который мог бы возглавить, включающий Венецию, Испанию, Англию и, если возможно, империю, чьи объединенные силы выдворят Францию с Апеннинского полуострова раз и навсегда. К началу июля начались переговоры.

Они не вызвали серьезных разногласий. Фердинанд Испанский уже получил все, что мог надеяться получить, от Камбрейской лиги, и не желал видеть дальнейшее усиление позиции французов в Италии. В Англии зять Фердинанда Генрих VIII охотно согласился удерживать своего соперника занятым на севере, в то время как его союзники сделают то же самое на юге — хотя он был вынужден указать папе, несмотря на то, что принял его предложения, что было бы лучше, если бы они не были преданы явно двойным агентом (очевидно, имея в виду покойного кардинала Алидози), который бы регулярно сообщал обо всех событиях королю Людовику. Венеция, которая во время переговоров сражалась упорно и в целом успешно, отражая атаки французов в Венето и Фриули, не требовала ничего другого. Максимилиан, как обычно, колебался; но даже без него новая лига демонстрировала, что является силой, с которой стоит считаться.

Двойственная позиция императора объясняется, помимо его личных особенностей, перспективой проведения церковного собора в Пизе, который он с королем Людовиком совместно поддерживали. Людовик уже начинал сожалеть об этой идее, которая в значительной степени была дискредитирована, когда по крайней мере четверо из девяти кардиналов, которых считали инициаторами собора, заявили, что с ними эта идея даже никогда не обсуждалась и что они не будут в этом участвовать. Затем папа Юлий объявил, что он сам созовет должным образом учрежденный собор в следующем мае, таким образом, в сущности, снимая надобность в сентябрьском собрании, которое теперь могло показаться для всех не более чем неуклюжим политическим ходом. Поскольку неканонический собор лишился необходимой поддержки, дата его открытия была отложена с сентября на ноябрь. Но и тогда, после всего лишь двух коротких заседаний, враждебность местных жителей вынудила перенести собор в Милан. И даже там, под защитой французов, над собором столь открыто потешались, что местный хронист воздержался от отчета о проведении собора, потому что, по его утверждению, принятые собором установления невозможно воспринимать серьезно, и вообще, у него мало чернил, чтобы их переводить.

Тем временем папа, почти чудесным образом выздоровевший от безнадежной болезни, [235] 4 октября смог провозгласить свою «Священную лигу» — хотя Англия не объявляла о своем присоединении официально до 17 ноября — и начал готовиться к войне. Однако вскоре он обнаружил, что король Людовик тоже припрятал новый козырь в рукаве — своего племянника Гастона де Фуа, герцога де Немура, который в возрасте двадцати двух лет уже показал себя одним из выдающихся военачальников своего времени. Бесстрашный, одаренный богатым воображением, изобретательный, этот замечательный молодой человек мог принять решение мгновенно и, приняв его, мог молниеносно повести армию за собой. Стремительного наступления отряда, расположенного в Милане, в начале февраля 1512 года было достаточно, чтобы помешать неуклюжей попытке отбить Болонью, предпринятой папской армией, состоявшей по большей части из испанских войск и возглавляемой наместником короля Испании в Неаполе Рамоном де Кардона. К сожалению, этот марш-бросок также навел граждан Бреши и Бергамо на мысль, что с уходом французской армии в поход настал подходящий момент, чтобы поднять восстание и вернуться под власть Венеции. Им быстро доказали, что это не так. Продвигаясь днем и ночью, при плохой погоде — и, между прочим, уничтожив венецианское войско, которое попыталось его остановить, в ночном сражении в четыре часа утра, — Немур был под стенами Бреши прежде, чем на укрепления смогло прийти достаточно защитников. И он со своим другом Баярдом возглавил штурм, сражаясь босиком, чтобы не скользить по мокрой земле. Бреша была взята штурмом, предводитель восставших был публично обезглавлен на главной площади, и весь город был отдан на пятидневное разграбление, во время которого французские и немецкие войска набрасывались на местных жителей, творя убийства и насилие с ужасающей жестокостью. Еще три дня прошло, пока 15 000 трупов смогли убрать с улиц. Бергамо поспешно заплатил 60 000 дукатов, чтобы избежать подобной участи, тем восстание и закончилось.

Кампания тем не менее продолжалась. Немур, решительно настроенный не давать врагам передышки, вернулся в Милан набрать свежих войск и затем немедленно снова выступил в поход. С армией, которая теперь составляла около 25 000 человек, он направился прямо на Романью, куда сторонники папы вернулись после своего последнего поражения. Кардона очень хотел избежать противостояния, если это было бы в его силах, и не только по причине явного численного и полководческого превосходства врага; он также ожидал в течение следующих нескольких недель прибытия 6000 швейцарских наемников, и тем временем появилось достаточное основание полагать, что обещанное Генрихом VIII вторжение во Францию теперь было неизбежно, и в этом случае большая часть французской армии в Италии должна была быть отозвана. По этим же самым причинам для Немура было жизненно важно начать битву немедленно. В начале апреля он подошел к Равенне и осадил город.

Это был отличный способ спровоцировать папскую армию на решительные действия. Кардона не мог позволить захватить столь важный город прямо у него под носом и не пошевелить даже пальцем, чтобы его удержать. И таким образом в Пасхальное воскресенье, 11 апреля 1512 года, на плоской болотистой равнине под городом началось сражение.

Из всех битв, произошедших в Италии с тех пор, как молодой Карл VIII принял важное решение установить влияние Франции на Апеннинском полуострове около двадцати лет назад, битва под Равенной была самой кровавой. На такой равнинной местности было не много возможностей, чтобы проявить тактическое искусство; противники обстреливали друг друга из пушек, сражались мечами, пиками и копьями. Когда наконец солдаты папы бежали с поля боя, они потеряли около 10 000 испанцев и итальянцев, не говоря уже об артиллерии и имуществе, которые были немедленно захвачены французами. Также в руках французов оказались несколько испанских военачальников, некоторые из них были тяжело ранены, и среди них папский легат кардинал де Медичи. Рамон де Кардона, который бежал едва ли не в самом начале — говорили, что он не отпускал поводьев, пока не добрался до Анконы, — был одним из немногих, кто спасся невредимым.

Но, как писал Баярд своему дяде, епископу Гренобля, день или два спустя, хотя король Людовик выиграл битву при Равенне, его армия чувствовала себя обескровленной. В самом деле, это была пиррова победа. Только пехота потеряла свыше 4000 человек: из пятнадцати германских командиров погибли двенадцать, тогда как из французских соратников Баярда, которые сражались с ним плечом к плечу последние двенадцать лет, едва ли уцелел хоть кто-то. Но что хуже всего, сам Немур тоже погиб. Он пал, когда его армия уже победила, пытаясь помешать отступлению испанцев. Эта потеря была невосполнима, в результате усталая армия осталась без командира. Вместо Немура командующим стал сеньор де Ла Палис, заслуженный ветеран итальянских войн, вдвое старше своего предшественника и начисто лишенный той скорости и обаяния, благодаря которым Немура прозвали Итальянской Молнией. Если бы молодой человек остался в живых, возможно, он вновь собрал бы остатки армии и двинулся бы на Рим и Неаполь, вынудив папу Юлия пойти на уступки и восстановив короля Людовика на неаполитанском троне; и тогда дальнейшая история Италии была бы совсем другой. Но Ла Палис был более осторожен по складу характера. Он довольствовался тем, что занял Равенну, где не смог предотвратить разгул насилия, который превзошел даже ту бойню, которой подверглись жители Бреши несколько недель назад, а затем вернулся в Болонью, чтобы принять изъявление покорности городов Романьи, и стал там дожидаться дальнейших распоряжений. Он привез с собой тело Немура, заупокойная служба состоялась в соборе Сан Петронио. [236]

Промедление оказалось роковым. В течение двух месяцев внезапно произошла одна из тех удивительных перемен в политической ситуации, благодаря которым история Италии настолько запутанна для читателей и столь раздражает писателей. Когда новости о битве достигли папы Юлия, он, предполагая немедленное наступление французов на Рим, приготовился к бегству. Незадолго до отъезда, однако, он получил письмо от своего легата, который находился в плену и которому Ла Палис неосмотрительно позволил переписываться с папой. Как писал кардинал де Медичи, французы понесли почти столь же серьезные потери, как и лига; они устали и деморализованы гибелью их молодого предводителя; их теперешний командир отказывается двигаться с места без дальнейших распоряжений и подтверждения своих полномочий из Франции. Почти тогда же венецианский посол в Риме добился аудиенции у папы, с тем чтобы убедить его, что, вопреки широко распространенным слухам, республика не приняла ни одного из предложений французов о сепаратном мире и у нее нет таких намерений.