Чтение онлайн

Тотчас же папа Юлий вновь воодушевился. Бессильный, по крайней мере временно, на войне, он направил все свои усилия на организацию церковного собора в следующем месяце. Теперь это стало более необходимым, чем когда-либо, после того, как на изменническом соборе в Милане, инициированном королем Людовиком, использовали победу при Равенне, чтобы низложить папу и отстранить его от власти. На самом деле даже в самом Милане очень немногие люди восприняли это явно политическое решение всерьез; тем не менее этот открытый раскол церкви нельзя было оставлять без ответа. 2 мая со всей пышностью, на которую был способен папский двор, папа римский в паланкине был внесен в Латеранский дворец в сопровождении пятнадцати кардиналов, двенадцати патриархов, десяти архиепископов, пятидесяти семи епископов и трех глав монашеских орденов: демонстрация церковной мощи, которая показала жалкое положение горстки миланских мятежников, — именно это и было задумано. На втором заседании Латеранский собор официально объявил деятельность соборов, проводившихся в Пизе и Милане, не имеющей законной силы, а всех, кто принимал в нем участие, — еретиками.

Однако с точки зрения Венеции триумф папы в церковной сфере был превзойден одновременными достижениями в области дипломатии. Наконец папе удалось расшевелить Максимилиана и заставить его действовать, и в тот же самый день, когда папа выступил против еретического собора, он также объявил о присоединении германского императора к Священной лиге. Теперь императорская охранная грамота позволяла новой армии швейцарских наемников совершить стремительный переход через Трентино, соединившись у Вероны с армией венецианцев, которая, спасшись от резни под Равенной, вполне могла вновь стать боеспособной. Но что более важно, теперь Максимилиан приказал всем подданным Священной Римской империи, сражающимся на стороне французов, немедленно вернуться домой под страхом смертной казни.

В это время Ла Палис уже ощутил серьезное уменьшение численности своей армии, часть которой отозвали, как он и опасался, чтобы предотвратить угрозу вторжения Генриха VIII: поспешный уход его германских наемников поставил его в смешное положение — теперь он был полководцем без армии или, по крайней мере, не имеющим достаточно сил, чтобы сдержать швейцарцев и венецианцев, которые внезапно оказались перед ним. Тем временем испанские и папские войска были снова готовы к бою, и, хотя от той армии, что еще была до недавнего разгрома, оставалась лишь тень, они могли наступать, практически не встречая сопротивления, по всем направлениям — в Романье, где главные города опять вернулись под папскую власть, в Ломбардии, в болонской области, где опять изгнали семейство Бентивольи и 13 июня открыли ворота герцогу Урбино, который теперь снова был в милости у своего дяди. К началу июля папа не только вернул все свои владения, но даже расширил их за счет включения Пармы и Пьяченцы; Милан снова принял семейство Сфорца в лице Массимилиано, сына Лодовико Моро; даже Генуя объявила о вновь обретенной независимости и избрала нового дожа. Ла Палис с остатками своей армии не имел иного выбора, как вернуться во Францию, и Людовик XII, который только три месяца назад владел целым полуостровом, теперь лишился всех своих надежд.

Французы были изгнаны; но было бы чересчур самонадеянно полагать, что победившие члены лиги смогли бы поделить завоеванное и не перессориться между собой. Уже в начале июля папа всех взбудоражил, когда, не удовлетворясь принесением присяги и изъявлением покорности герцога Феррарского, который прискакал в Рим и простерся ниц пред папским троном, прося отпущения грехов, объявил о своем намерении включить целое герцогство в Папскую область. Герцог Альфонсо, несмотря на свою слабость, гневно отказался и получил поддержку от нескольких давних врагов, включая короля Испании. «Италия, — по словам короля, [237] — не должна попасть под власть еще одного тирана, и папа не должен править ею по своей воле». Юлий был вынужден отказаться от своих требований; но было множество еще не решенных вопросов, и в попытке их урегулировать в августе была организована встреча представителей лиги в Мантуе.

Для Венеции главной проблемой оказалась позиция германского императора. Максимилиан, как вскоре стало ясно, не был склонен уступить ни дюйма из тех земель, которые он считал имперскими, — в их число он включил не только основные города Верону и Виченцу, но, как оказалось, Падую и Тревизо, а также Кремону и Брешу. Но Венеция больше не была сломленной, деморализованной республикой, как четыре года назад; теперь, выступая как сильный союзник, венецианцы объявили претензии императора неприемлемыми. Эти города, возражали они, являются жизненно необходимыми для венецианской торговли и тем самым для выживания самой Венеции. Оказавшись в руках врагов, они могут быть использованы, чтобы блокировать ей доступ к альпийским перевалам и даже в какой-то мере к западной Ломбардии. Папа в попытке выступить посредником предложил, что, если венецианцы откажутся от двух больших городов, они могут удержать остальные города при условии уплаты ежегодной дани; но это предложение также было решительно отвергнуто, не просто из-за предложенной к выплате суммы (его святейшество упомянул об уплате 2500 фунтов золотом в качестве первоначального взноса и об уплате в дальнейшем 300 фунтов ежегодно), но потому что Венеция отказалась ставить себя в положение постоянного данника для кого бы то ни было.

Таким образом, пока тянулись споры в Мантуе, ситуация начала проясняться. Пока все члены Священной лиги были заняты тем, что добивались значительных приобретений для себя — Парма и Пьяченца для папы, Верона и Виченца для императора, Неаполь для испанского короля, — Венеция, на которую пришлась большая доля расходов лиги, была отодвинута в сторону и даже оказалась в опасности потерять многое из того, чем владела прежде. На это также незамедлительно указали венецианские представители; но в ответ папа только вышел из себя и стал угрожать. «Если вы не примете наши условия, — кричал он, — мы все вновь объединимся против вас». Другими словами, могла быть возрождена Камбрейская лига.

Папе Юлию II следовало бы лучше помнить историю последних лет. Такое отсутствие уважения к союзнику могло спровоцировать ответную реакцию. Венеция чувствовала, что с ней не только несправедливо обошлись, но что она окажется в изоляции и в опасности. В таких обстоятельствах было неудивительно, что она обратилась к единственной державе, которая ей не угрожала и кому она даже могла что-то предложить. Венеции даже не потребовалось проявлять инициативу; в последние шесть месяцев или более король Людовик неутомимо добивался ее дружбы, пытаясь разъединить республику со Священной лигой. И осенью 1512 года ему это удалось. Переговоры, которые с венецианской стороны были поручены Андреа Гритти и Антонио Джустиниани, продолжались до начала 1513 года. В течение этого времени папа подписал новое соглашение с императором, в котором гарантировал исключение Венеции из любого мирного соглашения, которое могло бы быть заключено, а также принять меры как духовного, так и светского характера против нее. Он даже выпустил папское послание, упрекающее республику за ее поведение, хотя, к разочарованию Максимилиана, он не стал отлучать город от церкви. Но Венецию было не запугать. Туда и обратно сновали гонцы между Риальто и французским двором в Блуа, где 23 марта 1513 года наконец был подписан новый договор о союзе. Оба государства договорились выступать вместе для взаимной защиты от любых врагов, которые будут угрожать кому-либо из них, «даже если этот враг будет блистать ведичайшим титулом». Если король Франции пожелает вернуть Милан или если республика вознамерится вернуть свои бывшие владения, обе стороны будут совместно преследовать свои цели, и их основная задача — восстановить политическую ситуацию, которая была предусмотрена соглашением 1499 года, в соответствии с которым Венеция удержит Кремону и значительные территории в Ломбардии до Адды на западе.

Таким образом, в течение всего лишь четырех лет трое главных участников войны Камбрейской лиги поучаствовали во всех возможных союзах. Сначала Франция объединилась с папой против Венеции, затем Венеция и папа выступили против Франции; теперь Венеция и Франция объединились против папы и, на деле, против всех остальных. Сегодня, когда к союзным обязательствам — хотя не без исключений — дипломаты относятся гораздо ответственнее, такое политическое непостояннство может показаться просто невероятным и довольно шокирующим. Однако в Италии XVI века — Италии Макиавелли — такое поведение не считалось особенно предосудительным. Союзы были прежде всего вопросом политического расчета: если они больше не являлись полезными для достижения результата, то договора расторгали и заключали новые, более перспективные. Это не считалось предательством — в политике дружбы не существовало. В конечном счете здесь всегда следовали одному правилу: каждый сам за себя.

Всего лишь месяц спустя после подписания последнего соглашения в Блуа, 21 февраля 1513 года, в возрасте семидесяти одного года папа Юлий II скончался от лихорадки в Риме; и 4 марта кардиналы, как и положено, собрались в маленькой капелле — единственном, что осталось от собора Святого Петра, [238] чтобы избрать его преемника. Страже конклава показалось, что выборы проходят слишком медленно. Дабы ускорить события, кардиналам сократили рацион сначала до единственного блюда, а затем их перевели исключительно на вегетарианскую диету; и даже тогда прошла целая неделя, прежде чем кардиналы объявили о своем выборе: кардинал Джованни Медичи, который принял имя Льва X.

На самом ли деле новый папа произнес столь восхитительно циничные слова, приписываемые ему, которые служат эпиграфом к этой главе, или нет — неизвестно, но мало кто из итальянцев в то время удивился бы, будь это действительно так. Новому папе было тридцать семь лет. Он был несметно богат, безмерно могуществен (его семье после восемнадцатилетнего изгнания была возвращена власть над Флоренцией по решению Мантуанского конгресса в 1512 году) и демонстрировал еще большую склонность к пышности и великолепию, чем его отец Лоренцо. Коронационная процессия Льва X превзошла все коронации, когда-либо проходившие в Риме. Но он также был мирным человеком, искренне потрясенным резней в Равенне, свидетелем которой ему довелось стать; и мир был единственным, чего теперь страстно желали римляне, как духовенство, так и все остальные. Венецианцы также стремились к миру. Дож Лоредано сразу же послал Льву X поздравления со вступлением на престол и вскоре после этого отправил ему официальное приглашение присоединиться к Блуазскому соглашению. Но папа, несмотря на склонность к миролюбию, знал, что французы, однажды вернувшись в Милан, будут настаивать на возвращении им Пармы и Пьяченцы, от которых его собственный престиж никогда не позволит добровольно отказаться так скоро после их завоевания его предшественником. Отклонив это предложение, папа благоразумно возобновил союз с Максимилианом и стал спокойно ожидать нового вторжения французов.

Ждать пришлось недолго. В начале мая многочисленная армия под командованием двух ветеранов итальянских войн времен Карла VIII, Джан Джакомо Тривульцио, которому было уже шестьдесят пять лет, и Людовика, сеньора де Ла Тремуйля, вступила в Италию. Также 15 марта Бартоломео д'Альвиано, герой битвы при Аньяделло, облаченный в великолепный костюм из золотой парчи и сопровождаемый челядью в красно-белых ливреях, был препровожден во Дворец дожей и оттуда в базилику Сан Марко, где Леонардо Лоредано вручил ему священное знамя Святого Марка. Затем д'Альвиано вместе с армией направился в Ломбардию, куда прибыл почти одновременно с французами. Там их ожидал более теплый прием, чем они смели надеяться. Массимилиано Сфорца, меньше года просидевший на миланском троне, уже полностью лишился популярности у своих подданных, которых возмущали как его расточительность, так и полчища швейцарских наемников, на клинках которых держалась его власть. Теперь даже с помощью швейцарцев ему не удалось предотвратить утрату своих новых владений, в конце концов только два города остались верны — Комо и Новара.