Чтение онлайн

Ход сражения 9 февраля 1945 года, в котором главную роль сыграла группа Сахарова, во многих отношениях представляет чрезвычайный интерес. Эта операция лишний раз продемонстрировала взаимную симпатию русских и немцев, которая не однажды проявлялась в „исключительном дружелюбии“ к немцам гражданского русского населения в глубоком тылу. Так, лишь благодаря тому, что власовцы вовремя заметили замаскированную батарею советских противотанковых пушек, готовых к бою, немецкие подразделения не стали жертвой кровавого побоища. Между прочим, в моральном отношении русские значительно превосходили измотанных немецких солдат: как отмечено в рапорте офицера штаба по национальным вспомогательным силам от 26 марта 1945 года, русские добровольцы группы армий „Висла“ в основном настроены оптимистично, группа характеризуется как надежная[348]. Уже при занятии исходных позиций русским бросилось в глаза подавленное настроение немецких „горе-вояк“. Лейтенант Высоцкий присутствовал при сцене, когда немецкий офицер гнал своих людей в бой, размахивая заряженным пистолетом. „Господи, до чего дошла немецкая армия“, — подумал он. А что стало с „немецкой пунктуальностью и порядком“, если батальон поддержки со штурмовыми орудиями появился на поле боя на час позже назначенного времени, а после начала атаки долго не было связи со штабом полка! Власовцы буквально проложили немцам путь в Ней-Левин. Когда в течение дня левый фланг, несмотря на сильную артиллерийскую поддержку, был остановлен, русские, которых вожделенно ждали измученные и павшие духом немцы, были, с согласия Сахарова, использованы в качестве „кулака“. Власовцы добродушно шутили: „Ну что, фрицы, сами не справляетесь, помощи запросили?“ Немецкие солдаты не решались продвигаться вперед без РОА, и даже штурмовые орудия были спрятаны за домами. Рейхсминистр Геббельс писал 7 марта в своем дневнике, отмечая „выдающиеся достижения отрядов генерала Власова“:

Стыдно читать в донесениях офицеров этих отрядов о том, что немецкие солдаты произвели на них впечатление усталых и деморализованных, не желающих наступать на врага. Они без конца приставали к русским офицерам... с вопросом: „Как Советы обходятся с немецкими пленными?“[349]

Поведение русской боевой группы в бою под Вриценом вызвало всеобщее уважение. Еще находясь на поле боя, немецкие командиры выражали русским свою благодарность. Генерал Берлин лично явился вручить солдатам, по поручению Гиммлера, Железные кресты и другие награды. Вечером 9 февраля командование 9-й армии смогло доложить о взятии — после „ожесточенных наступательных боев против засевшего в укрепленных строениях и оказавшего упорное сопротивление врага“[350]– Ней-Левина и южной части Карлсбизе и Керстенбруха. Это был один из немногих успехов в те критические дни и недели на берлинском фронте. В сообщении группы армий „Висла“ верховному командованию сказано и о тех, кому принадлежит главная заслуга: „При взятии Ней-Левина отличилась группа власовской армии, проявившая высокие боевые качества и незаурядное мужество“. В печати также сообщалось об „образцовом мужестве“ и „высоком боевом искусстве“ власовцев, которые 12 часов подряд сражались „с фанатичной самоотверженностью и твердой верой в правоту своего дела“ и тем самым вдохновили „своих немецких соратников по оружию“[351]. Но особое впечатление произвели эти события на Гиммлера, который в тот же день через своего представителя в ставке фюрера, группенфюрера СС генерал-лейтенанта Ваффен-СС Фегелейна сообщил Гитлеру о положительном исходе акции[352]. Вряд ли Гитлеру было приятно узнать от рейхс-фюрера СС, олицетворения военного духа „арийской расы“, что „неполноценные“ русские проявили „невероятный наступательный порыв“ и „отчасти увлекли за собой этим порывом немецкие войска“.

Ради полноты картины приведем и советскую версию событий. В книге „Они среди нас“, с подзаголовком „Сборник статей о предателях и изменниках Родины“, из очерка Ковалева „Дело Сахарова“ читатель узнает, что в группе Сахарова, состоявшей, как нам известно, из отобранных добровольцев, „часто“ заходили разговоры о переходе на сторону Красной армии и о том, чтобы повернуть оружие против немцев и тем „искупить свою вину“. За это Сахаров приказал расстрелять семерых солдат, а также майора Кезарева и капитана Подобеда (этих имен мы не обнаружили ни в одном источнике). Когда же группа на другой день вступила в бой с советскими танками, вся она была уничтожена „буквально за несколько минут“[353].

Генерал Власов, которого Гиммлер поздравил с успехом его „смелой и отважной боевой группы“[354], на заседании КОНР 27 февраля 1945 года в Карлсбаде сообщил членам Комитета об этом первом бое подразделения РОА с частями Красной армии. Члены Комитета с энтузиазмом встретили это сообщение. Стойкость и мужество власовцев, проявленные в трудных обстоятельствах, были расценены как пример нерушимой боевой морали, как свидетельство политической силы РОА. И это было вполне справедливо. Советские солдаты проявляли солидарность с соотечественниками из РОА : услышав русские призывы, красноармейцы несколько раз прекращали огонь, а некоторые прямо на поле боя перешли на сторону POA[355]– причем, как подчеркнул Власов, происходило все это в тот момент, когда Сталин уже нисколько не сомневался в победе.

Успех под Вриценом заставил снова обратиться к мысли об использовании боевой мощи РОА для укрепления Восточного фронта, на котором положение было особенно угрожающим. 9 февраля 1945 года Гиммлер сообщал Гитлеру: „В настоящее время я буду больше применять эти русские подразделения“. С этой целью в группу армий „Висла“ были переброшены из Мюнзингена 10-й и 11-й истребительно-противотанковые дивизионы из состава 1-й дивизии РОА, а из дивизии „Добериц“ — русские 13-й и 14-й истребительно-противотанковые дивизионы, которые присоединились к противотанковой бригаде „Россия“ под командованием подполковника Галкина![356]и вместе с несколькими немецкими бригадами были подчинены штабу новосформированной противотанковой дивизии „Висла“. Начальник штаба группы армий генерал-лейтенант Кинцель выдал бригаде боевые предписания на предстоящие бои в Берлине 16. Вооруженная штурмовыми винтовками и фаустпатронами и оснащенная грузовиками, русская противотанковая бригада стояла „в полной боевой готовности к применению в особо опасные моменты“ в районе Альт-Ландсберг — Вернейхен, к востоку от Берлина, за „позицией Вотана“, параллельной Одеру линией обороны между Эберсвальде и фюрстенбергом[357]. Незадолго до начала крупной советской наступательной операции бригада была переброшена во Фридланд, куда к этому времени была стянута 1-я дивизия РОА.

Среди частей, брошенных на Восточный фронт, были также два батальона 1604-го пехотного полка (бывшего 714-го), входившего ранее в постоянно дислоцированную русскую 599-ю бригаду и переданного теперь РОА. 24 февраля 1945 года эти батальоны были переброшены из Дании в район группы армий „Висла“. В рамках 3-й танковой армии (корпус „Одер“) 1604-й полк был подчинен бригаде „Клоссек“ и 10 марта 1945 года под командованием полковника Сахарова выведен на участок фронта по обеим сторонам Гарца[358]. На учебном полигоне Креков под Штеттином началось формирование третьего батальона, так как бывший 3-й батальон 714-го полка был предоставлен в распоряжение 2-й дивизии РОА в Хейберге.

О действиях русского полка, принадлежавшего теперь власовской армии, на передовой в течение следующих четырех недель имеются разноречивые сведения. Согласно русским свидетельствам, полк одним своим присутствием оказывал столь сильное воздействие на сосредоточенные против него части Красной армии, что к власовцам ежедневно перебегали „десятки, если не сотни красноармейцев“ и через неделю в плен был взят „почти батальон“ советских солдат![359]. Но эта версия бездоказательна, так как за весь март 1945 года во всей группе армий „Висла“ зарегистрировано всего 410 пленных и 18 перебежчиков[360]. С другой стороны, однако, сомнительно и сообщение, будто на совещании у командующего 9-й армией 1 апреля 1945 года все высказывались о „русском формировании как о самом слабом“[361]. В ходе перегруппировок перед началом советского наступления группа армий с конца марта 1945 года готовилась к удалению с фронта румынского гренадерского полка Ваффен-СС, стоявшего к северу от Шведта, венгерского батальона, дислоцированного к северу от Гарца, а также русского пехотного полка, с тем чтобы присоединить его к 1-й дивизии РОА[362]. Заместитель начальника оперативного отдела генштаба ОКХ подполковник де Мезьер[363]

2 апреля 1945 года сообщал о настоятельном пожелании начальника генштаба генерала Кребса, сторонника власовского движения и бывшего заместителя военного атташе в Москве, провести запланированное в русском полку изъятие крайне необходимого немцам оружия очень осторожно и „с учетом политических соображений“.

3 апреля подполковник фон Гумбольдт получил от оперативного отдела сообщение о том, что роспуск русских запланирован „на послезавтра“[364]. Но еще 5 апреля, то есть в тот день, на который был назначен роспуск, полк Сахарова был единственным (если не считать знаменитую 1-ю дивизию морской пехоты), который раздобыл пленных, крайне нужных для получения сведений о начале советского наступления[365]. Этот факт ярко свидетельствует о необычайной силе духа русских солдат: ведь в то время добыть даже одного „языка“ было, как свидетельствует участник событий, „чрезвычайно трудно“[366]. К тому же 3-я танковая армия теперь не возражала против того, чтобы оставить полку по меньшей мере половину его вооружения. После того, как Главное управление СС и старший квартирмейстер группы армий согласились возместить вооружение командованию 3-й танковой армии, 1604-й пехотный полк был 9 апреля 1945 года выведен с фронта и со всем оружием передан дивизии Буняченко[367].

Назначенная на 2 марта 1945 года переброска 1-й дивизии РОА в район группы армий „Висла“ на Восточном фронте протекала не без осложнений. Еще и сегодня в рассказах русских свидетелей событий сквозит разочарование „очередным обманом“ немцев, обещавших формирование по меньшей мере трех дивизий, а теперь бросавших первую же боеспособную дивизию „в бессмысленное и бесцельное предприятие“[368]. Командир дивизии генерал-майор Буняченко заявил протест, не без оснований утверждая, что его дивизией можно распоряжаться лишь с согласия главнокомандующего РОА генерала Власова. Судя по воспоминаниям командира 2-го полка подполковника В. П. Артемьева, уже в Мюнзингене в дивизии втайне принимались свои меры: в частности, был сформирован батальон, вооруженный автоматическим оружием и противотанковыми средствами, а на командирском совещании обсуждался план вести дивизию на юг, к швейцарской границе, и там попытаться вступить в контакт с союзниками. Но в действительности все протекало гораздо спокойнее, хотя полковник Герре и говорит о „бурных“ сценах с Буняченко в дни перед выступлением на фронт[369].

Власов, вызванный из Карлсбада и приехавший 5 марта в Мюнзинген, не поддержал Буняченко, подтвердив приказ командующего резервной армией. Впрочем, как пишет Кромиади, сделал он это против собственной воли, потому что не хотел доводить дело до открытого разрыва и потому что видел, что у немцев „в полном смысле этого слова земля горела под ногами“[370]. По-видимому (так, во всяком случае, полагает Герре), Власов возлагал „надежды на то, что дивизия успешно справится со своей задачей“, и рассчитывал, что готовность к формальному сотрудничеству даст ему возможность ускорить формирование Вооруженных сил РОА.

Приказ о переводе 1-й дивизии на фронт отдал Гиммлер, в тот момент командующий резервной армией, и отдал не потому, что, как с обидой утверждают русские, хотел использовать дивизию в качестве „пушечного мяса“ ради немецких целей, а из-за чрезвычайно тяжелого положения, предварительно проконсультировавшись с начальником штабов формирования и намереваясь поставить дивизии на поле боя ограниченную задачу, при выполнении которой она могла бы проявить свои истинные „достоинства“. В этой связи в весьма двусмысленном положении оказался начальник штабов формирования полковник Герре, которого русские по праву считали своим другом. Не исключено, конечно, что именно он невольно дал повод к применению 1-й дивизии РОА на фронте. Однако не кто иной как Герре 21 февраля 1945 года настоятельно отговаривал командование группы армий „Висла“ от преждевременного применения дивизии, подчеркивая при этом прежде всего политические последствия такого решения[371]. Перевод дивизии в тыл группы армий он считал целесообразным лишь после окончания формирования, не раньше 15 марта. Но его рекомендации проигнорировали и перевод назначили на первые дни марта, после комплектования материальной части, особенно с трудом раздобытых самоходных противотанковых орудий. Правда, заместитель начальника оперативного отдела подполковник де Мезьер указывал в своих донесениях, что процесс формирования подразделений еще не завершен и его следует довести до конца, прежде чем применять дивизию на фронте, в противном случае она окажется негодной для „сложных задач“, „для ответственного рейда“. Он предупреждал: „Если опыт не удастся и дивизия будет использована в неправильном месте, это может представить большую опасность также и в пропагандистском отношении“[372].