Чтение онлайн

Долго несчастная не могла свыкнуться со своим положением, едва паша приближался к ней, как она грозила ему кинжалом и клялась зарезаться, если он подступит к ней еще хоть на шаг. Бледная как смерть, она тосковала и проводила бессонные ночи. Так прошло несколько дней, и тот, кто был виной несчастья красавицы, стал орудием ее освобождения. Предавший и обманувший Гюль черкес надеялся стать любимцем паши и первым богачом Азова, но ошибся в своих мечтах.

– Ты вчера продал свою госпожу, – сказал ему паша, – а завтра продашь и меня, если кто посулит тебе много золота: знаем таких!

Затаив обиду, черкес остался служить в страже паши, но с твердым намерением отомстить – он стал теперь сообщником Кунчука.

Опозоренный жених метался, искал случая возвратить красавицу и жестоко отомстить похитителю. Предложение черкеса было принято с радостью, хотя в душе он презирал изменника.

В одну ночь на одной из стен крепости стоял часовым изменник-черкес. Он тихо спустил в ров лестницу и осторожно, как змея, пополз к группе панцирников, притаившихся на земле неподалеку от крепости. Шепнул что-то на ухо Кунчуку – и сто броней заскользили по траве так тихо, что и сама трава не слышала шелеста и звона кольчуг.

Изрубить стражу, разбить двери гарема и поджечь со всех сторон город было минутным делом для отважной шайки – и прекрасная Гюль очутилась в объятиях Кунчука. Храброму джигиту было недостаточно, что он успел отнять и вернуть свою невесту: сердце его пылало мщением, и притом самым жестоким. Передав невесту в надежные руки товарищей, Кунчук в сопровождении изменника-черкеса пошел отыскивать пашу, чтобы отомстить за бесчестье.

– А, жирный пес! – с яростью закричал Кунчук, увидев пашу. – Ты не умел ценить моей дружбы, так умей почувствовать мою злобу.

Кунчук обнажил саблю.

– Мы с тобой еще успеем разделаться, но прежде мне надо отдать долг этому изменнику, – сказал паша, указывая пистолетом на черкеса.

Грянул выстрел, и проводник Кунчука рухнул…

– Вот ему награда за услуги, – проговорил паша, – а теперь твоя очередь.

Другой пистолет блеснул в его руке, но было уже поздно: сабля Кунчука тяжело опустилась на голову паши, и он повалился к ногам мстителя.

Азов пылал, в городе кипела тревога. Шайка Кунчука, захватив невесту, пленниц гарема и богатую добычу, спустилась по лестницам из крепости и скрылась в степи. Один Кунчук, оставшись на кургане, любовался плодами своей мести, с наслаждением смотрел, как огромные языки пламени лижут ненавистный ему Азов, но скоро и он оставил курган и присоединился к своим отважным удальцам.

Достигнув берега Кубани, партия расположилась на отдых. Наездники стреножили лошадей, построили два шалаша, один для красавицы, другой для Кунчука, и старались веселостью превзойти друг друга. Ночь прошла тихо и спокойно. Наутро черкесы заметили за собою погоню, но только тогда, когда она была уже совсем близко. Погоня настигла их, и черкесы падали под ударами неприятельских шашек. Кунчук отправил невесту и пленниц к переправе, но та оказалась отрезана и занята неприятелем. Переколов своих лошадей и укрывшись за их телами, черкесы дрались отчаянно, однако ряды их редели. Кунчук уговаривал прекрасную Гюль отдаться в руки неприятеля, но она не соглашалась. Тогда отчаянный любовник, обхватив одной рукой ее стан, а другой рубя своей страшной саблей, бросился сквозь толщу врагов к берегу Кубани. Пораженный смелостью наездника, враг расступился, Кунчук уже на берегу… но берег высок, внизу кипят бурные волны глубокой реки, а сзади мечи неистовых врагов… и он с разбега бросился с обрыва. Волны с шумом расступились и, скрыв навсегда под собою двух любовников, бурно пенясь и клокоча, потекли обычным путем…

С тех пор крутой мыс, видный с восточной батареи Павловского поста, в пяти верстах от него вверх по течению Кубани черкесы называют Купчуков спуск [74] .

Месть в подобных случаях не разбирала ни родства, ни дружбы, оскорбленный жених не щадил ни брата, ни дяди, и только тогда смывал с себя бесчестие, когда убивал своего обидчика. В тридцатых годах настоящего XIX века произошла памятная многим вражда между двоюродными братьями Хамурзиными, кабардинскими князьями. Адель-Гирей и Аслан-Гирей, так звали братьев, поселились на Урупе. Между ними с самого детства возникло соперничество. Аслан-Гирей был умен, пользовался военной славой, но известен был как человек злой и мстительный. Адель-Гирей, имея меньше ума, превосходил своего противника добротой и редкою красотой лица. Примерно в это же время появилась на Лабе известная красавица Гуаша-Фуджа (белая княгиня), сестра бесленеевского князя Айтеки Канукова. Оба брата почти одновременно домогались руки Гуаши-Фуджи, которой нравился Адель-Гирей. Но так как Аслан-Гирей был богаче, имел вес у русских, пользовался влиянием у черкесов и никому не прощал нанесенной обиды, то явно отказать ему посчитали опасным. Поэтому, не оскорбляя Аслан-Гирея, Кануков обещал выдать за него сестру с условием, если она будет на то согласна, а Адель-Гирею способствовал ее увезти, в чем приняли участие все кабардинцы, не любившие Аслан-Гирея. Последний, узнав об этом происшествии, поклялся, что брат его недолго будет пользоваться своим счастьем. Преследуя его везде, пока друзья, по черкесскому обычаю, старались примирить их по шариату, Аслан-Гирей отыскал Адель-Гирея, напал на него и ранил выстрелом из ружья. Тот, обороняясь, ранил, в свою очередь, Аслан-Гирея, бывшие при этом кабардинцы разняли их прежде, чем дошло до убийства. Аслан-Гирей и слышать не хотел о примирении и стал мстить всем, кто содействовал похищению Гуаши-Фуджи. На Урупе образовались две враждебные партии, и грабежи и убийства происходили каждый день. Преследуемый повсюду, Адель-Гирей с женой бежал в Чечню, за Терек. Тогда Аслан-Гирей из мести Адель-Гирею убил его отца и своего дядю и сам бежал к абадзехам. Так кончилась кровавая вражда двух братьев.

Несмотря на все ужасы подобных сцен, похищения невест у черкесов происходили очень часто, и брак с похищением невесты предпочитался обыкновенному.

– От непохищенного мяса, – говорят черкесы, – у волка делается оскомина.

Сутки, проведенные девушкой в доме похитителя, делали ее законной женой. Тогда никто не вправе был ее отнять, и дело обычно кончалось третейским судом, который назначал калым в уплату семье. Плата назначалась соразмерно достатку жениха и потому очень часто бывала меньше той, которую ему пришлось бы заплатить, если бы он вздумал жениться путем обычного сватовства.

Черкесы решались на похищение еще и потому, что этим освобождались, как увидим ниже, от издержек по свадьбе и от тягостных церемоний во время сватовства. Кроме того, похитить невесту считалось делом молодецким, которое заслуживает одобрения и подражания. Кто не разбойничал, тот не пользовался уважением у народа, молодежь преследовала его насмешками, а женщины презирали. Черкешенки любили славу и доблесть: молодость мужчины, его красота и богатство – эти качества ничего не значили в глазах девушки, если к ним не прилагались храбрость, красноречие и громкое имя. Девушка, не задумываясь, предпочитала седого удальца богатому и красивому юноше. Другое обстоятельство, которым руководствовалась девушка при выборе жениха, было равенство происхождения. Нигде так строго не следили за чистотой происхождения, как у черкесов. Они были чрезвычайно разборчивы в этом отношении и заходили так далеко в своих понятиях о чистоте происхождения, что княжеское звание сохранял только тот, кто родился от брака князя с княжной. Редкая девушка согласилась бы выйти, а еще реже родители соглашались выдать дочь за человека, не равного ей по древности рода. К исключению из правила могли подтолкнуть только слава жениха и его громкое имя. Привожу легенду, относящуюся к выбору жениха.

Давно то было, когда в горах среди непроходимых лесов жил кабардинский князь Джан-Клич-Улудай. Денег у него было что у солнца Ирана (персидского шаха?), рабов столько, сколько звезд на небе. Сам князь был богатырь, уносил с чужого двора быка на плечах, а идет по лесу – дубы перед ним как тростинки валятся. Один раз вражий аул дани не внес: рассердился князь, свалил гору и задавил непокорных. Казалось бы, чего недоставало князю, а он часто задумывался, хмурил брови, словно две громовые тучи.

Кручинится князь, что нет ему равного, что нет жениха для дочери-невесты, Шекюр-Ханум, такой красавицы, которая могла бы быть жемчужиной среди райских гурий.

Наконец Улудай собрал к себе своих узденей (дворян).

– Объявите, – сказал он им, – всему миру, от Дербента до Анапы, что лишь тот назовется моим зятем, кто совершит такое дело, какого в горах еще никто не совершал.

С тех пор удалые князья, видевшие Шекюр-Ханум, не ели, не пили и не спали, а только мечтали о том, как бы выказать такую храбрость, чтобы стать достойным красавицы, чтобы слава о подвиге, достигнув ее ушей, проникла в самое сердце.

Прошел месяц, прошел другой, на двор к Джан-Кличу прискакал витязь, весь закованный в броню. По обычаю, уздени князя встретили гостя, приняли лошадь, оружие и отвели его в кунахскую.

– Селям алейкюм (Благословение Господне над тобою)! – проговорил гость, наклонив голову и приложив руку к сердцу.

– Алейкюм селям (Да будет благословение и над тобой)! – отвечал гордый хозяин, не вставая с места.

– Я Джембулатов, – объявил приезжий.

– Добро пожаловать! Имя знакомое… слыхал об удальстве, садись.