Чтение онлайн

Как сообщает Тацит, к 47 г.н.э. подобные задания нередко вызывали озлобленность у сильно загруженных войск: «Чтобы положить конец ленивой жизни солдат, он (Корбулон) приказал рыть канал длиной в 23 мили между Маасом и Рейном, чтобы сделать излишним небезопасное плавание по океану. Принцепс присвоил ему триумфальные знаки отличия, хотя отказал в дальнейшем руководстве войной.

Вскоре после этого такие же награды получил Курций Руф, потому что приказал рыть шахты в области маттиаков, чтобы обнаружить серебряные жилы. Добыча была небольшой и скоро иссякла, но легионы приложили большие усилия, когда копали штольни и должны были производить работы в темноте, хотя и днем они были очень трудными. Под давлением этих трудностей, так как и в других провинциях предъявлялись подобные требования, солдаты послали императору тайное послание от имени римского войска, где просили о том, чтобы он тем людям, которым хотел доверить войско, заранее давал триумфальные знаки отличия» («Анналы». XI,20, 2).

Какими бы большими ни были чувство солидарности и корпоративный дух различных формирований римской армии, у отдельных солдат была ярко выражена потребность сохранить свою индивидуальность. После осмотра майнцских древностей Гете написал: «В нагляднейшем порядке установлены надгробные плиты римских солдат, собранных из всех наций и нашедших смерть здесь, в гарнизонах. На каждой плите обозначены имя, место рождения, номер легиона, они рядами прислонены к холмикам, за каждым — урна, содержащая останки, в доказательство того, как высоко в то время ценился каждый человек» (Гете. Собр. соч. Изд. I. Веймар, с. 99).

В социальном аспекте римская армия, в первую очередь, состояла из свободных граждан. Вольноотпущенники и рабы привлекались на военную службу только в случае крайней необходимости. В относительно небольшом количестве они находились в свите офицеров, как два вольноотпущенника павшего в походе Вара центуриона Целия, или в семье наместников, легатов и другого высшего командного состава.

Свободные провинциалы, наоборот, в армии могли получить римское гражданское право, свободные римские граждане в исключительных случаях переходили во всадническое сословие, талантливые или бессовестные военачальники благодаря преторианцам или пограничному войску могли добиться принципата. Во время ли мира, гражданской войны или больших походов армия всегда являлась источником продвижения, но тем не менее социальное продвижение с помощью армии не было массовым явлением.

Привилегии сенаторских и всаднических офицеров при принципате сохранились; все важные повышения в должности и назначения на посты командующих производились только принцепсом. Но в большинстве случаев именно принцепс извлекал выгоду из того, что особенно в кризисные времена социальные выдвиженцы полностью отождествляли себя с системой, а значит, и с ним самим.

Легионы, вспомогательные формирования и флот в I и II в.н.э., представляли собой оборудованную новейшей техникой, высоко эффективную военную машину, которая располагала комплексным инструментарием для тяжелейших военных операций. Ее выдающаяся техника успешно применялась при десантированиях, переправах через реки, в войне в горах и при многочисленных осадах. Технические военные специалисты и в мирное время проделывали важную работу при обмере земли, в строительстве, при прокладке водопроводов, в проектировании туннелей и гаваней и в других многочисленных областях. Не менее важным является другой аспект: посреди общественных, политических и культурных изменений римская армия оставалась оплотом традиционных римских норм и ценностей и одновременно одним из важнейших факторов римской интеграции.

Принцепс и дом принцепса

Своеобразное положение римского принцепса, которое не поддавалось никакому конституционно-правовому определению, описал именно тот ученый, который создал и по сей день принятую систему римского государственного права: «Личная деятельность была настоящим маховиком в большой машине империи; это было колесо, которое едва ли можно охватить взглядом и ещё меньше объяснить законами» (Моммзен Т. «Римское государственное право». Лейпциг, 1887).

Принцепс первых двух веков являлся не только репрезентативным символом империи, но, несмотря на все возвышение, которого он удостаивался с ранних пор в различнейших формах, был больше, чем пассивное воплощение государства, власти и права. Как правило, он был крайне активным непосредственным правителем, верховным главнокомандующим, лицом, имеющим высшую судебную власть и фактическим руководителем всех сфер политики. Он осуществлял власть и влияние, давал импульсы политике, был гарантом преемственности римской державы и ее права в гораздо большей и всеобъемлющей мере, чем когда-то сенат, коллектив свободных граждан или ограниченные нормами коллегиальности и годичного срока магистраты.

Оформление принципата в целом, процесс институализации был результатом очень разных инициатив и акцентов отдельных принцепсов. Однако процесс был также идентичен с поэтапным созданием и постепенным расширением административного и юридического инструментария принцепса, причем в поразительных размерах уважались и сохранялись старые формы и традиционные элементы. Вся система принципата так укрепилась уже в середине I в.н.э., что даже при полном несоответствии принцепса никогда основательно не подвергалась сомнению.

Трезвые и лишенные иллюзий слова произнес римский легат Петтилий Цериал в своей речи к восставшим треверам, которую передает нам великий критик феноменологии принципата Тацит. Эта речь однозначно подтверждает, что принципат считался незаменимым, и что римская сфера власти, Римская империя слилась воедино с формой правления принципата: «... деспотия и война всегда были в Галлии, пока вы не были включены в нашу империю. Мы по праву победителя, хотя вы это часто оспаривали, ввели для вас только то, чем мы хотели обеспечить мир, т.к. нельзя без оружия добиться спокойствия народов, нельзя иметь войска без жалования, а жалование — без налогов. Во всем остальном у нас с вами много общего: вы большей частью стоите во главе наших легионов, вы сами управляете этой и другими провинциями. Вас ни от чего не отстраняют, ничто перед вами не закрыто. И от восхваляемого принцепса вы имеете такую же пользу, хотя живете далеко от него. Жестокие принцепсы набрасываются сначала на досягаемое. Как засуху или частые дожди и все остальные испытания природы, вы переносили сибаритство и алчность деспотов! Всегда будут тяготы, пока есть люди. Однако они не существуют непрерывно и преодолеваются вмешательством доброжелательных людей... В счастье и в восьмисотлетием старании выросла эта структура. Ее нельзя нарушить без того, чтобы те, кто ее разрушает, сами не нашли гибель» (Тацит. «История». IV,74).

Римский принцепс с давних пор превратился в самостоятельный самоабсолютизированный фактор римской политики и общества. Он к тому же обладал огромным военным материальным и общественным базисом и был со времен Августа, а именно после его обожествления, сакрально возвышен и защищен. Для обладателей принципата поэтому было очень важно продемонстрировать легитимность своего положения. Так объясняется перечисление всех титулов принцепса на тщательно выполненной кёльнской надписи, посвященной Нерону. Эта надпись была сделана в 67 г.н.э. XV легионом при наместнике Публии Сульпиции Руфе и принадлежит сегодня к самым впечатляющим надписям Римско-Германского музея: «Император Нерон Цезарь Август, сын божественного Клавдия, внук Цезаря Германика, правнук Тиберия Цезаря Августа, праправнук божественного Августа...» Усыновленный Клавдием по настоянию Агриппины Нерон, права которого на принципат были сомнительными, связывает себя здесь, как и в других надписях, с Августом, чтобы уничтожить всякие сомнения в легитимности своего положения.

Еще дальше позже пошел Л.Септимий Север, возведенный на трон дунайскими легионами во время смут после убийства Коммода. Он выдумал свое родство с Антонином и связал себя еще и с Нервой в типичной римской надписи на акведуке Целия: «Император Цезарь, сын божественного М.Антонина Пия Германика Сарматского, брат божественного Коммода, внук божественного Антонина Пия, правнук божественного Адриана, праправнук божественного Траяна Парфянского, праправнук божественного Нервы, Л. Септилий Север Пий Пертинакс Август Аравийский, Парфянский, Адиабенский...» (CIL VI 1259).

Связь власти и компетенции принцепса была уже в I в.н.э. гораздо комплекснее, чем сумма трибунской и консульской власти августовской эпохи, тех элементов, которые впоследствии указывали принцепсы в перечислении своих титулов, гораздо комплекснее, чем описанные в законе о власти Веспасиана компетенции. Наиболее отчетливо это проявлялось тогда, когда отношения и структуры возвращались в политическую реальность. Если августовский принципат в соответствии со стилизацией 27 г. до н.э. только функционально дополнил задачи и компетенции сената, магистратов и римского народа, то ко времени дома Юлиев—Клавдиев центр тяжести переместился.