Чтение онлайн

Симптоматично, что часто непонятные стихи Проперция едва ли можно удовлетворительно перевести в стихотворной форме. Но даже современный перевод характерной для него композиции показывает, что у него, как и у всех элегистов того времени, были иные приоритеты, чем августовская реставрация:

Кинфия, рада теперь ты, конечно, отмене закона:

Долго ведь плакали мы после изданья его, —

Как бы он нас не развел. Но, впрочем, Юпитеру даже

Любящих не разлучить против желания их.

Правда, Цезарь велик, но величие Цезаря в битвах:

Покорены племена, но непокорна любовь.

С плеч себе голову снять, поверь, я скорее дозволил,

Нежели ради жены факел любви погасить.

Или, женившись, пройти у твоей затворенной двери

И об измене своей горькие слезы мне лить.

Ах, какие тогда нагнала б тебе сны моя флейта,

Более скорбная, чем звук похоронной трубы!

Есть ли мне смысл нарождать детей для отчих триумфов?

Кровь моя ни одного воина не народит.

Вот если б я воевал в защиту и честь моей милой, —

Мал показался бы мне Кастора конь-великан.

Этим-то имя мое и снискало громкую славу,

Славу, какая дошла до борисфенских снегов.

Только тебя я люблю, люби меня, Кинфия, так же:

Будет мне эта любовь даже потомства милей.

(Пер. Л. Остроумова)

Овидий (43 г. до н.э.—17—18 г.н.э.) был характерным представителем нового поколения. Этот образованный, независимый человек писал легко и свободно, проявляя талант и поэтическое мастерство. Его литературное наследие больше, чем у всех остальных поэтов той эпохи. К его великим шедеврам принадлежат «Метаморфозы» и «Фасты». В «Метаморфозах» он искусно изложил античные мифы о превращениях, а в «Фастах» в соответствии с римским государственным календарем представил все праздники, памятные дни и обычаи для первых шести месяцев года. Но не только эти произведения быстро принесли ему широкую известность. Он написал также «Любовные элегии», элегантную и прелестную вариацию на тему любовной лирики, не менее удачные шуточно-поучительные элегии «О косметических средствах для женского лица», «Искусство любви» и «Лекарства от любви».

В этих оригинальных стихах Овидий старается передать остроумный, но отнюдь не пошлый стиль игривых, кокетливых флиртов римской золотой молодежи. Будучи замечательным наблюдателем и знатоком психологических моментов, в остроумной форме и с изысканном виртуозностью изображает любовную игру партнеров. Несомненно, он хотел сохранить отстраненный, объективный взгляд на любовь и избегал описания любовных отношений в стиле Катулла. Но его иногда даже фривольные стихи не соответствовали строгому и крайне чопорному миру представлений престарелых Августа и Ливии, атмосфере сословной политики и законодательству о нравах.

Уже само существование элегиков и их идеалов, а также их поклонников и читателей бросало вызов принцепсу. В конце концов, Овидий оставил сенаторскую карьеру и перестал заниматься политической деятельностью так же, как и всадник Тибулл и вышедший из зажиточной семьи Проперций. Если Август сначала и не выказал своего отвращения к «Искусству любви», то события вокруг Юлии Младшей в 8 г. до н.э. предоставили ему возможность свести счеты: Овидий был сослан в Томы (Констанца), что нанесло ему тяжелый удар. Как бы Овидий ни оплакивал свою участь в «Тристиях» и «Письмах с Черного моря», как бы страстно ни умолял в своих просьбах о хотя бы некотором смягчении приговора, Август остался глух к раболепным словам. Однако помешать распространению произведений Овидия он не пытался.

Что касается прозы, то здесь особого внимания заслуживают исторические труды августовской эпохи, особенно Тита Ливия, который родился в Падуе в 59 г. до н.э. (ум. в 17 г. н.э.). В отличие от Саллюстия (ум. в 35 г. до н.э.), историка кризиса Римской республики, и тех авторов, которые, как Азиний Поллион, с большой объективностью отобразили эру гражданских войн, Ливий сознательно уклонился от написания современной ему истории и обратился к традиционным формам римской анналистики, представив весь процесс римской истории.

Программа и понимание истории отражены в предисловии к произведению Ливия: «Создам ли я нечто стоящее труда, если опишу деяния народа римского от первых начал города, того твердо не знаю, да и знал бы, не решился бы сказать, ибо вижу — затея это и старая, и не необычная, коль скоро все новые писатели верят, что дано им либо в изложении событий приблизиться к истине, либо превзойти неискусную древность в умении писать. Но как бы то ни было, я найду радость в том, что и я, в меру своих сил, постарался увековечить подвиги первенствующего на земле народа и, если в столь великой толпе писателей слава моя не будет заметна, утешеньем мне будет знатность и величие тех, в чьей тени окажется мое имя. Сверх того, самый предмет требует трудов непомерных — ведь надо углубиться в минувшее более, чем на семьсот лет, ведь государство, начав с самого малого, так разрослось, что страдает уже от своей громадности; к тому же рассказ о первоначальных и близких к ним временам, не сомневаюсь, доставит немного удовольствия большинству читателей — они поспешат к событиям той недавней поры, когда силы народа уже могущественного истребляли сами себя; я же, напротив, и в том буду искать награды за свой труд, что, хоть на время — пока всеми мыслями устремлюсь туда, к старине, — отвлекусь от зрелищ бедствий, свидетелем которых столько лет было наше поколение, и освобожусь от забот, способных если не отклонить пишущего от истины, то смутить его душевный покой. Рассказы о событиях, предшествующих основанию Города и еще более ранних, приличны скорее твореньям поэтов, чем строгой истории, и того, что в них говорится я не намерен ни утверждать, ни опровергать. Древности простительно, мешая человеческое с божественным, возвеличивать начала городов; а если какому-нибудь народу позволительно освящать свое происхождение и возводить его к богам, то военная слава народа римского такова, что назови он самого Марса своим предком и отцом своего родоначальника, племена людские и это снесут с тем же покорством, с каким сносят власть Рима. Но подобным рассказам, как бы на них ни смотрели и что бы ни думали о них люди, я не придаю большой важности. Мне бы хотелось, чтобы каждый читатель в меру своих сил задумался над тем, какова была жизнь, каковы нравы, каким людям и какому образу действий — дома ли, на войне ли — обязана держава своим зарожденьем и ростом; пусть он далее последует мыслью за тем, как в нравах появился сперва разлад, как потом они зашатались и, наконец, стали падать неудержимо, пока не дошло до нынешних времен, когда мы ни пороков наших, ни лекарства от них переносить не в силах. В том и состоит главная польза и лучший плод знакомства с событиями минувшего, что видишь всякого рода поучительные примеры в обрамленьи величественного целого; здесь и для себя, и для государства ты найдешь чему подражать, здесь же — чего избегать: бесславные начала, бесславные концы». (Ливий.Т «История Рима от основания города». М., 1989, с. 9).

Ливий полностью следует древнеримским традициям. Благодаря ему оживают легенды о римских царях и героях Римской республики, образы Камилла, Цинцинната, Мения Агриппы и многих других. Не имеет смысла упрекать Ливия в том, что он не занимался критикой исторических источников, как это делается сейчас, не старался любой ценой быть оригинальным, что ему не хватало политического опыта, и он не разбирался в военных вопросах и, наконец, что недостаточно проблематилировал свой материал. Эти аспекты у Ливия отсутствуют. Для него основными были традиционные этические и моральные принципы подхода к истории и, прежде всего, осознание тождественности религии и политики. Прошлое Рима для Ливия было достойно подражания, в первую очередь, за свою религию. Она была основополагающей, как для характера и добродетели каждого отдельного человека, так и для норм права и политики всего римского народа.

С большой силой убеждения Ливий противопоставлял просветленное, гармоничное прошлое настоящему, которое характеризуется терзаниями, развитием крайнего насилия, роскошью и алчностью, падением нравов и произволом, пренебрежением к старой религии. Ливий испытывал чувство глубокого разочарования, когда начал писать 142 книги своей истории «От основания Рима», охватывавших период с IX века до н.э.

Бесполезно рассуждать о содержании и достоинствах утерянных исторических книг Ливия. Совершенно очевидно, что его произведение было созвучно усилиям Августа, но удивительно, что он не рисует в безнадежно мрачных тонах настоящее и будущее. Когда он подчеркивает большое значение согласия граждан, прославляет власть, благоразумие и самоограничение, идеализирует обычаи предков, напоминает о значении традиционной религии, он действует в интересах новой системы. Не в меньшей степени это относится к той непрерывности и целостности римской истории, которая, по мнению Ливия, полностью соответствует формуле «возрожденная республика».

Конец гражданских войн и новая систематизация римского господства при Августе способствовали возникновению целого ряда произведений различного литературного жанра, которые описывают более ранние события или подводят итоги, руководствуясь современными им знаниями. Значительным добавлением к книгам Ливия служит исторический труд Помпея Трога, который происходил из знатной галльской семьи. Он написал 44 книги, в настоящее время утерянные, но их содержание пересказывается у Юстина (III в.н.э.) в «Истории Филипп», важнейшем дополнении к Ливию, потому что он внешнюю историю Рима понимает во всемирно-исторической концепции, структурно воспринимает как следствие развития мировых империй, воплотившихся в Римской империи августовской эпохи.