Чтение онлайн

Критика милитаризма мировых держав шла рука об руку с осуждением римской аннексии, восхищение освободительным движением третьего мира — с переоценкой истории римских провинций, ужас перед последствиями технического прогресса — со сдержанным отношением к достижениям Римской империи в области инфраструктуры, городского строительства, техники и цивилизации. В качестве примера можно привести концепцию истории римских провинций. В XIX и начале XX в. эта история была написана французскими и итальянским учеными с проримских позиций, в последние же десятилетия начинают появляться работы, в которых история Северной Африки отражается как бы изнутри, с позиций аборигенов.

Нельзя пройти мимо имеющихся сегодня противоречий: призыв к вмешательству мировых держав, когда региональные конфликты ужесточаются настолько, что уже не могут быть разрешены их участниками, будь то на Ближнем Востоке, на Кипре или в Африке; стремление более бедных и слабых наций пользоваться поддержкой сильных держав путем заключения договоров; интеграционные и дезинтеграционные процессы больших государств; процессы напряженности и внутренних трудностей в освободившихся регионах и неспособность оставаться независимыми перед лицом технического прогресса и цивилизации. Учитывая все эти явления, следует воздержаться от односторонних негативных оценок исторических достижений Римской империи и перейти к трезвому и взвешенному анализу.

Для структуры этой работы мерилом были следующие соображения: оно обращено не к специалистам по античной истории, а к широкому кругу тех, кто интересуется историей Рима, а также тех, кто изучает исторические дисциплины и для кого Рим и его империя стоят, «как могучий исполин посреди истории, мимо которого никто не может пройти» (Курций Л., «Торсо». Штутгарт, 1957, с. 289). Мы стремились также к всеобъемлющему и доступному изложению, к объединению не только структуры истории, но и к отражению отдельных областей политики и законодательства, общества и экономики, культуры и религии.

В рамках этой комплексной концепции сделан специальный акцент на идеологии империи и принципата. Особое внимание было обращено на обсуждение современных мнений о легитимности римского господства, о понимании римских принцепсов, как императоров поздней античности, о целесообразности преобразований римской политической системы. Новейшие исследования последних десятилетий столь энергично изучали эти проблемы, что обойти молчанием их результаты представляется невозможным.

Если бы научные интересы вокруг Римской империи определялись сначала антитезой — история императоров и история империи, то дифференциация их значительно бы продвинулась. Короче говоря, в этой области взяли верх три плана: план императорский, который объединяет историю императоров с историей империи в единое целое, провинциальный или региональный план, в основе которого лежит история больших географических и исторических единиц или римских провинций и, наконец, не в последнюю очередь, благодаря итальянским ученым, локальный план. Он концентрирует внимание на истории и развитии городов, то есть ячеек империи, и не важно, идет ли речь об истории большого города или об истории небольшого порта античности Остии. Современность далека от того, чтобы синтезировать эти три плана, для этого нет возможностей. Настоящий труд довольствуется планом имперским и региональным, локальный рассматривается только в качестве примеров.

С точки зрения методики в работе особое значение придается использованию античных свидетельств. В книге приводятся и исследуются не только тексты различных литературных источников, таких, как поэзия и философия, но также и юридические, правовые источники, эдикты, законы, надписи, папирусы, высказывания на религиозные темы и сочинения раннего христианства. Используются также положения и оценки классиков античной науки. Библиографическое приложение дает список тех крупнейших произведений, на которых основана эта книга. Оно дает указания для углубленного дополнительного чтения в тех областях, которые здесь были лишь слегка затронуты.

Европа и все районы Средиземноморья хранят следы общего римского прошлого. Оно воскресает в храмах и триумфальных арках, в термах и виллах, акведуках и улицах, в надгробных надписях, изображениях богов, монетах и статуях, литературе и произведениях искусства римской эпохи. Желательно, чтобы эта книга внесла свой вклад в развитие истории Римской империи.

Римская республика и ее империя

Историческая формация Римской республики завораживала современников и потомков, правда по совершенно разным мотивам. Прежде всего впечатляют динамика и размах власти, то есть тот факт, что из ничем не замечательной с точки зрения экономического, культурного и военного потенциала республики в период III—II вв. до н.э. образовалось государство, которому удалось достичь власти над всем Средиземноморьем. Во-вторых, импонировала стабильность этого «общинного государства», явно образцовое разрешение конфликтов социальных, выживание после катастрофических военных, будь то вторжение галлов и дальнейшее разрушение «старого» Рима или тяжелое поражение при Каннах в 216 г. до н.э.

В-третьих, Рим превратился в символ республиканских традиций: он стал примером целенаправленной и эффективной организации политически автономной, самоуправляющейся гражданской общины. Конституция Рима, бывшая гарантом легендарной «свободы», считается идеальной. Наконец, в-четвертых, поражает структура римского политического союзничества — дифференцированной системы политического союза, в котором, с одной стороны, признавалось местное самоуправление союзников в тех местах, где власть Рима не была постоянно представлена, с другой, было обеспечено основополагающее политическое главенство Рима, прежде всего мобилизация военного потенциала союзников в интересах Рима.

Эти явные достижения Рима послужили причиной к появлению как в античности, так и в новое время, обсуждений «Причин величия Рима», причем дискуссия однозначно концентрировалась на феномене Римской республики. Уроженец Рудии вблизи Личе Коллабрии поэт Квинт Энний (239—169 гг. до н.э.) цитируется как главный свидетель республиканской эпохи. Энний говорил о себе, что имеет три сердца, потому что владел греческим, оскским и латинским языками. Позже он получил римское гражданство, сначала занимался историей развития Рима, как посторонний, пока наконец не стал рупором римской аристократии. Этот многосторонний и одаренный автор четко сформулировал на все времена представление о Риме. В цитируемом позже Цицероном и Августином изречении, он коротко и ясно заявил: «На древних обычаях и мужах держится Римское государство».

В этой строчке заключена основа самосознания римлян в эпоху классической республики. Эти семь слов четко и ясно передают римское представление о «причинах величия Рима». Однако они требуют краткого пояснения. Поскольку древние обычаи поставлены на первое место, а мужи — на второе, значит, это обратное расположение для всех римлян, а особенно для правящего слоя, было основополагающим.

Как ни в одном другом государстве древнего мира, вклад предков в общее дело используется для легитимизации потомков. Древние обычаи упоминаются в бесчисленных речах как канонизированный пример традиций, они остались в своеобразном ритуале похорон аристократов, когда снова вызывались к жизни великие предки с их почетными знаками отличия; они как бы принимали покойного в свои ряды. Прославлялись не только деяния тех, с кем прощались, но также заслуги и деяния предков. Обычаи предков были по существу добродетелями свободных собственников из старого правящего слоя, которые одновременно выступали как политики и военачальники.

Каноном примерного образа жизни считалось достижение мужских доблестей, сохранение себя как личности, постоянное стремление к славе, дисциплина и строгость, послушание и выдержка, неподкупность и верность, откровенность и, одновременно, молчаливость, готовность вступиться за зависимых людей, за друзей, а потом и союзников. Прежде всего предки отличались благочестием, признанием религиозных и моральных обязанностей. Действовать в соответствии с волей богов было для римлян не только проявлением личной набожности, но и важнейшим политическим достижением их истории, хотя религия во времена Цицерона скорее всего превратилась в идеологию.