Чтение онлайн

Главная идея «Мерани» — бескомпромиссная борьба творческого духа и свободной воли с силами слепой необходимости как оправдание и истинный смысл истории человечества, своим обобщенным содержанием дает ответ и на вопрос, поставленный поэтом в «Судьбе Грузии». В «Мерани», где борьба и действие предстают как жажда беспредельной духовной активности, выявилась подлинная вера поэта. «Мерани» — это мечта об истинной деятельности, бесстрашный вызов судьбе, универсальный бунт титанической личности, непримиримой к убожеству и нелепости существующего миропорядка. Это — бессмертный порыв, окрыленный верой в грядущую победу раскрепощенного человеческого духа.

Оптимистическое понимание в «Мерани» определяется не надеждой на осуществление идеала. Его движущей силой является сознание того, что человек призван к самоотверженной, героической борьбе во имя достижения этой цели.

Всадник Мерани обречен на поражение, идеал его недосягаем, но: «Пусть я умру, порыв не пропадет, // Ты протоптал свой след, мой конь крылатый, // И легче будет моему собрату // Пройти за мной когда-нибудь вперед» (пер. Б. Пастернака). Этот трагический оптимизм «Мерани» — одно из наиболее ярких проявлений «романтического духа» — активного, жизнеутверждающего, полного революционных устремлений.

Вера в победу и торжество «грядущего собрата», вера в обновление, вечное стремление вперед, к светлому будущему человечества, — такова декларация гуманизма, любви к ближнему, прорицателем и проповедником которой явился автор «Мерани».

В «Мерани», в отличие от «Злого духа», деятельность рассудка, интеллекта приобретает иное качество. Это уже не «изверившийся ум», а всемогущий разум, вдохновленный на героический подвиг, на сознательное самопожертвование, вооруженный надеждой, очищенный от пассивного скептицизма. Все духовные силы поэта направлены на полную мобилизацию воли, схватившейся с роком «обреченной души». Гениальность автора «Мерани» проявилась именно в том, что он из глубины своего времени сумел разглядеть будущую победу и торжество человека.

Крепость-монастырь в Грузии

Акварель М. М. Иванова. 1804 г. Москва. ГТГ

Он сумел объединить веру и разум и в их самоотверженной борьбе со слепой необходимостью увидеть высочайший смысл и оправдание человеческого существования.

В мировой литературе у всякого великого произведения найдется множество родственных ему по духу и даже форме. «Мерани», как это неоднократно отмечалось в грузинском литературоведении, определенно перекликается с «Фарисом» А. Мицкевича, являющимся в свою очередь отражением мотивов восточной поэзии; с пушкинским «Погасло дневное светило...», родившимся как вольный перевод отрывка из «Чайльд-Гарольда» Байрона; с «Парусом» Лермонтова. Вспоминается и тот известный эпизод из поэмы Байрона «Мазепа», где обезумевший дикий конь с привязанным к его спине Мазепой несется, как ураган, по безграничной степи, преодолевает все препятствия и в конце падает замертво от усталости. Все эти совпадения — встречи духовных тенденций века.

«Мерани» — вершинное произведение как в философско-этическом развитии, так и в художественной эволюции грузинского романтизма. Это одно из блестящих проявлений поэтического гения грузинского народа и поэтому обладает силой непреходящего художественного воздействия.

Так же, как пророческие образы, созданные Байроном и Гюго, на протяжении всего XIX в. вдохновляли революционных представителей четвертого сословия, вставших на баррикады, так же, как лермонтовский «Парус» превратился в символ непримиримой борьбы с самодержавием, — в идейном содержании «Мерани», в героическом порыве его черпали вдохновение славные поколения грузинских революционеров, лучшие сыны Грузии, сложившие головы за высокие гуманистические идеалы.

Как негасимое сияние духа человеческого «Мерани» живет по сей день и непосредственной силой своего воздействия подтверждает бессмертие его титанических порывов, бессмертие высоких идеалов романтизма.

Вслед за Александром Чавчавадзе, Григолом Орбелиани и Николозом Бараташвили, поэтическое творчество которых является величайшим достоянием грузинского романтизма, к этому течению примкнули также Соломон Размадзе (1797—1860), Александр Орбелиани (1802—1869), Вахтанг Орбелиани (1812—1890), Георгий Эристави (в ранний период творчества, 1813—1864), Давид Мачабели (1814—1873), Михаил Туманишвили (1818—1876), Григол Рчеулишвили (1820—1877) и др.

Самое видное место среди них занимает Вахтанг Орбелиани — поэт, являющийся наиболее ярким и типичным представителем грузинской романтической школы позднего периода.

В. Орбелиани, внук предпоследнего грузинского царя Ираклия II, воспитывался в атмосфере, насыщенной общественно-политическими и культурно-литературными интересами времени. Двадцатилетним юношей он принял активнейшее участие в антимонархическом заговоре 1832 г., за что был приговорен к смертной казни («к четвертованию»), впоследствии замененной ссылкой в Калугу. Отбыв наказание и вернувшись на родину, В. Орбелиани поступил на военную службу и благодаря таланту военачальника сделал блестящую карьеру. В 1855 г. В. Орбелиани назначают командиром грузинского гренадерского полка, в 1860 г. он получил чин генерал-майора. В 1858—1863 гг. занимал ряд административных должностей на Северном Кавказе, был правителем Кубанской области, затем Терской области. В 1881 г. В. Орбелиани вышел в отставку.

Поэту трудно было свыкнуться с мыслью, что государственная самостоятельность Грузии принадлежала лишь истории. Поэзия В. Орбелиани полна безысходной тоски и печали по утраченной Родиной независимости («Старый Дманиси», 1866; «Есть место», 1879; «Два здания», 1881; «Лампада среди руин», 1885 и др.).

В стихах В. Орбелиани объективная действительность затмевается образами исторического прошлого. Лишь древние руины, памятники былой славы будоражат воображение поэта. Мир, созданный по образу и подобию минувших идеальных времен, мир воспоминаний и мифов близок и дорог его гораздо больше, чем мир реальный.

В своем неприятии действительности поэт доходит до крайности. Правда, иногда в его сознании мелькают искры надежды (в этом отношении внимания заслуживает весьма популярное в свое время стихотворение «Надежда», 1859, которое Илья Чавчавадзе считал «блистательнейшей жемчужиной» грузинской поэзии), но в основном для В. Орбелиани характерен глубокий исторический скептицизм.

Негативный дух его поэзии особенно четко вырисовывается на фоне нового, прогрессивного общественного и литературного движения второй половины XIX в., возглавляемого грузинскими шестидесятниками, и красноречиво свидетельствует о том, что грузинский романтизм как творческий метод уже утратил свою жизнеспособность.

В заключение следует отметить, что прогрессивная политическая ориентация грузинского народа на Россию, его сближение с русским народом и приобщение к русско-европейской культуре и литературе способствовали освобождению грузинской литературы от восточных влияний и ускорили процесс ее европеизации.

Новая грузинская литература, продолжая и развивая лучшие национально-художественные традиции и сохраняя свою самобытность и неповторимое своеобразие, в первой половине XIX в. окончательно примыкает к общеевропейскому литературному региону, внося свой вклад в развитие художественного мышления эпохи.

На протяжении довольно длительного отрезка времени (особенно в 20-е и 30-е годы XIX в.) классицистское и романтическое течения одновременно существуют в грузинской литературе. В это же время проявляются также тенденции сентиментализма. Однако классицизм и сентиментализм не дали полноценных всходов. Они постепенно (хотя довольно медленно и неохотно) уступили свои позиции романтизму, который приобрел значимость важнейшего литературного течения Грузии первой половины XIX в.

Грузинский романтизм, возникновение и становление которого органически связано с новыми условиями жизни грузинского народа, с новыми духовными потребностями эпохи, оставил неизгладимый след в развитии грузинской художественной культуры, обогатив ее произведениями мирового масштаба и значения.