Чтение онлайн

История беженки Доротеи и рассказ одного из героев (судьи) о событиях революции вторгаются в эту идиллию как нечто чужеродное. Участникам идиллии хотелось бы оградить свой мирный покой от разрушающих сил, развязанных где — то там, на Западе. И все же в рассказе о революции звучат патетические строки — теперь гекзаметру доверены слова, передающие значительность исторического момента:

Кто ж отрицать посмеет, что сердце его всколыхнулось,

Грудь задышала вольней и быстрей кровь заструилась

В час, как впервые сверкнуло лучами новое солнце,

В час, как услышали мы о великих правах человека,

О вдохновенной свободе, о равенстве, также похвальном…

(Перевод Д. Бродского и В. Бугаевского)

В поэтическом творчестве конца XVIII в. выделяются баллады: «Коринфская невеста», «Бог и баядера», «Ученик чародея», «Паж и мельничиха». Они созданы в один год (1797) с прославленными балладами Шиллера, в дружеском состязании с ним.

Наиболее ярко идеи веймарского Гете выражены в балладе «Коринфская невеста». Поэт ведет нас в глубину веков, в греческий город Коринф, в эпоху, когда античная культура сменялась христианской. Обе религии предстают в разящем контрасте; поэту дорого и близко светлое жизнерадостное мировоззрение древних греков. Гете по — новому продолжает тему «Римских элегий», прославляя любовь как горячую земную страсть. Жизнь радостна под знаком Цереры, Вакха и Амура; она тягостна и мрачна, когда чтят распятого Спасителя…

Лирика зрелого Гете насыщена большой мыслью, но не выливается при этом в холодную аллегорию, как в некоторых стихотворениях Шиллера. Достигнутые поэтом в ранний период эмоциональная напряженность, свежесть и непосредственность восприятия не утрачены. Более того, осуществлен синтез взволнованности штюрмерства и винкельмановской гармонии.

Только муз благоволенье

Прочной ласкою дарит:

В сердце — трепет наполненья,

В духе — форму сохранит.

(«Прочное в сменах». Перевод Н. Вильмонта)

Гете также отдельными чертами предвосхищает романтическое мировоззрение и романтическую поэзию (однако иначе, чем Шиллер).

Но гораздо большее значение имеют не отдельные мотивы и образы, а настойчивое стремление Гете преодолеть односторонность любого подхода к действительности, прорваться через тесные пределы метафизического миропонимания, признание относительности истины и стихийный порыв к диалектическому охвату явлений — все это предвосхищает художественные открытия XIX в.

В уже названном стихотворении («Прочное в сменах», 1801) Гете на пороге нового века не случайно вспоминает знаменитую формулу Гераклита:

Пусть рука быстрей срывает

На ветвях созревший плод!

Этот соком набухает,

И уже свалился тот.

Мир, омытый в шумной стуже,

Обновится — не узнать;

И — увы! — в одну и ту же

Реку дважды не вступать.

(Перевод Н. Вильмонта)

Трагедия «Фауст» — самое выдающееся свершение Гете, итог его большого и сложного пути. Вернувшись в Италии к первому, штюрмерскому варианту, Гете доработал ряд сцен и в 1790 г. опубликовал так называемый «Фрагмент». Около 1800 г. первая часть была в основном завершена (опубл. 1808). В 1797–1800 гг. были созданы важнейшие сцены, определяющие идейную концепцию трагедии («Пролог на небесах», сцена договора, сцена «За городскими воротами» и др). В завершении первой части весьма существенно было воздействие Шиллера: он неустанно в эти годы напоминал Гете, как важно довести до конца поэтический труд, связанный с большой философской темой. Вторую часть Гете создал спустя четверть века — она закончена в 1831 г. и опубликована посмертно.

В трагедии «Фауст» как бы скрещиваются и получают художественное воплощение многие важнейшие направления просветительской мысли XVIII в.

В европейской философии от Локка до Канта идея разума была одной из самых плодотворных. Это был главный критерий в оценке и осуждении феодального миропорядка у Вольтера, Дидро, Лессинга. Нетрудно убедиться, что носителями разумного начала были и Робинзон у Дефо, и Гулливер у Свифта, и Натан у Лессинга. Гете не ограничивается метафизическим воплощением разума — он изображает своего героя в сложном процессе познания истины.

История Фауста начинается с того, что он восстает против старой, схоластической науки. Он отвергает мертвое знание — для него это «хлам и тлен». В решительности и бескомпромиссности такого отрицания ощущается дух революционной эпохи.

Проблема познания в «Фаусте» неотделима от мысли о судьбе человека. Именно о достоинстве и призвании человека идет спор в «Прологе на небесах». В речи Мефистофеля человек принижен, низведен до уровня мелкой твари.

Ни дать ни взять кузнечик долгоногий,

Который по траве то скачет, то взлетит…

(Перевод Н. Холодковского)

За этими словами стоит целая эпоха христианского смирения и покорности и связанная с нею концепция, обезоруживающая человека перед лицом природы, а главное — перед всеми силами, которые противодействуют его росту и движению вперед. И примечательно, что жребий кабинетного, оторванного от жизни ученого Гете также считает приниженным. «Я равен червю, который копошится в пыли», — в отчаянии восклицает Фауст, когда убеждается в своем бессилии сравняться с Духом Земли.

Не я ли замкнут в комнате моей,

Где сотни полок вдоль но стенам виснут?

И хламом, тысячами мелочей

В мир, молью съеденный, не я ли втиснут?

Здесь обрету ль, что нужно мне?

Из тысячи ль томов узнать мне надо,

Что люди всюду плачут в тишине,

А двум ли, трем ли жизнь была усладой?..

(Перевод В. Брюсова)